Тише… Пожалуйста, тише. Да, именно вот так…
Добавить в моё избранное
15 мин, 40 сек 17385
Она была старой, возведенной еще века три тому назад, имела множество легенд и магическую силу, которая, якобы, спасала добрых и карала злых.
Сожгли ее местные служащие, которые после Пасхи заканчивали молебен. Главный служитель церкви горел внутри, пока монахи стояли у ворот и ожидали, как вкопанные, когда до них доберется пожар.
Говорят, что в тот день каждый житель села услышал пение, которое по своей красоте нельзя было сравнить ни с чем, разве что с соловьем.
Пел юноша. Пел мелодично и с сердцем о солнце, воде, полях и пылающем горизонте. На фоне того самого заката и горела церковь. Этот голос проник внутрь каждого жителя, все видели, что происходит на окраине, но никто не поспешил тушить пожар.
— Они бросались в огонь и кричали об очищении. Их лица не были такими, как раньше. Какие-то перекошенные, темные. У одного и вовсе глаза будто стекли вниз, — говорили старцы, живущие близ церкви.
— От входа шел высокий человек, на нем была белая накидка, явно перепачканная грязью. Он шел медленно, словно слепой, спотыкаясь на каждом месте. Куда он ушел? Да в лес, куда же еще.
С детства ни я, ни мой брат не верили в сказки.
— Один монах напился в праздник и уронил лампаду на книги, огонь охватил иконы, краска воспламенилась… Нет, тут вся моя жизнь, я эту землю купил, она моим детям и перейдет. Что мне делать в городе? Мы сами с тобой до смерти родителей жили в подобном месте. Это ты городской, а я к такому не приучен.
Так говорил брат, звоня мне, когда мое неверие в «сказки» пошатнулось после этого рассказа.
— Мне в наш центр надо будет съездить, закупить семена на следующий год, пока не начался сезон и все не подорожало.
У брата был самый лучший урожай, который имел огромный спрос среди богатых людей.
— Ладно, — наконец говорю ему в трубку.
— Что мне нужно делать?
— Мы на время взяли мальчика, он… В общем, не знаю, что с ним сделали, но полноценно жить он теперь не сможет, — брат срывается на хрип, затем прочищает горло и говорит.
— Пока мы его не пристроили в приют, пригляди за ним. У жены и так мороки с детьми и огородом полно, а ты сейчас, вроде, при деньгах и ничего не делаешь.
Удачно совпало.
— На сколько мне ехать?
— Дня три-четыре, не больше.
Сажусь на поезд, который идет через Остров Сатаны. День в самом разгаре, солнце высоко над городом, сжигает мокрый после первого осеннего дождя, асфальт.
Они пригрели этого мальчика из жалости, не известно, оставят они его или отдадут… Брат очень нежен, сам все сделает, чем ребенка больше положенного работать заставит. У меня нет возможности отказать, потому что мой писательский нюх ощущает, что в этом мальчике я увижу хорошего героя для новой книги. Редакторы уже требуют сесть за роман, однако, моя голова пуста, как комната, которую обчистил вор.
По словам брата, мальчишку изувечили и бросили в поле. Никто не стал разбираться, ведь такое сотворили явно не местные.
В моей съемной квартире играет джаз, а неопытные музыканты терзают инструменты, готовясь к новому выступлению. Жить в таких условиях и писать невыносимо.
Покупаю билет в другой город:
— Поезд идет через станцию «Остров Сатаны»?
Девушка в кассе подпрыгивает на месте. Она смотрит вроде на меня, но такое чувство, что ее взгляд уходит мимо.
— Ос… останавливается там, да, — выдавливает из себя.
В очереди за мной перешептываются, один мужчина даже отшагивает назад, когда я кидаю на него изумленный взгляд.
Так начинается мое путешествие в душном одиночном вагоне.
Гудок. Поезд отправляется. Снимаю шляпу из фетра, кладу ее на лицо, чтобы яркий солнечный свет не мешал отдыхать. Поезд медленно начинает сдвигаться с места. Проверяющие просят предъявить паспорта и билеты.
Прибываю поздно вечером. Спрыгиваю на перрон, когда поезд причаливает. Смотрю на карманные часы, прикрепленные к жилетке: ровно девять. Застегиваю пальто, ежусь от холодного ветра, что обхватывает меня.
Я, человек из города двадцатого века, с удивлением смотрю на то место, в которое приезжаю. Маленькая станция, деревянная забегаловка, в которой тут же гаснет свет и закрываются окна, когда я подхожу ближе.
Солнце постепенно прячется за тяжелыми иссиня-черными облаками, не желая освещать мне дорогу до дома брата.
Не верю ни в единое суеверие, что толкал мне до этого брат. Однако страх пробирает вместе с холодом, когда я схожу со станции, становясь на землю. Вроде, только начало осени, но трава сухая, пожелтевшая, словно сожженная солнцем. Медленно иду по ней. Отмечаю, что тропинки совершенно нет.
За спиной пару секунд слышу музыку из забегаловки, но та резко прекращается, когда хлопает дверь. Неужели, то самое время, когда люди запираются дома?
Сожгли ее местные служащие, которые после Пасхи заканчивали молебен. Главный служитель церкви горел внутри, пока монахи стояли у ворот и ожидали, как вкопанные, когда до них доберется пожар.
Говорят, что в тот день каждый житель села услышал пение, которое по своей красоте нельзя было сравнить ни с чем, разве что с соловьем.
Пел юноша. Пел мелодично и с сердцем о солнце, воде, полях и пылающем горизонте. На фоне того самого заката и горела церковь. Этот голос проник внутрь каждого жителя, все видели, что происходит на окраине, но никто не поспешил тушить пожар.
— Они бросались в огонь и кричали об очищении. Их лица не были такими, как раньше. Какие-то перекошенные, темные. У одного и вовсе глаза будто стекли вниз, — говорили старцы, живущие близ церкви.
— От входа шел высокий человек, на нем была белая накидка, явно перепачканная грязью. Он шел медленно, словно слепой, спотыкаясь на каждом месте. Куда он ушел? Да в лес, куда же еще.
С детства ни я, ни мой брат не верили в сказки.
— Один монах напился в праздник и уронил лампаду на книги, огонь охватил иконы, краска воспламенилась… Нет, тут вся моя жизнь, я эту землю купил, она моим детям и перейдет. Что мне делать в городе? Мы сами с тобой до смерти родителей жили в подобном месте. Это ты городской, а я к такому не приучен.
Так говорил брат, звоня мне, когда мое неверие в «сказки» пошатнулось после этого рассказа.
— Мне в наш центр надо будет съездить, закупить семена на следующий год, пока не начался сезон и все не подорожало.
У брата был самый лучший урожай, который имел огромный спрос среди богатых людей.
— Ладно, — наконец говорю ему в трубку.
— Что мне нужно делать?
— Мы на время взяли мальчика, он… В общем, не знаю, что с ним сделали, но полноценно жить он теперь не сможет, — брат срывается на хрип, затем прочищает горло и говорит.
— Пока мы его не пристроили в приют, пригляди за ним. У жены и так мороки с детьми и огородом полно, а ты сейчас, вроде, при деньгах и ничего не делаешь.
Удачно совпало.
— На сколько мне ехать?
— Дня три-четыре, не больше.
Сажусь на поезд, который идет через Остров Сатаны. День в самом разгаре, солнце высоко над городом, сжигает мокрый после первого осеннего дождя, асфальт.
Они пригрели этого мальчика из жалости, не известно, оставят они его или отдадут… Брат очень нежен, сам все сделает, чем ребенка больше положенного работать заставит. У меня нет возможности отказать, потому что мой писательский нюх ощущает, что в этом мальчике я увижу хорошего героя для новой книги. Редакторы уже требуют сесть за роман, однако, моя голова пуста, как комната, которую обчистил вор.
По словам брата, мальчишку изувечили и бросили в поле. Никто не стал разбираться, ведь такое сотворили явно не местные.
В моей съемной квартире играет джаз, а неопытные музыканты терзают инструменты, готовясь к новому выступлению. Жить в таких условиях и писать невыносимо.
Покупаю билет в другой город:
— Поезд идет через станцию «Остров Сатаны»?
Девушка в кассе подпрыгивает на месте. Она смотрит вроде на меня, но такое чувство, что ее взгляд уходит мимо.
— Ос… останавливается там, да, — выдавливает из себя.
В очереди за мной перешептываются, один мужчина даже отшагивает назад, когда я кидаю на него изумленный взгляд.
Так начинается мое путешествие в душном одиночном вагоне.
Гудок. Поезд отправляется. Снимаю шляпу из фетра, кладу ее на лицо, чтобы яркий солнечный свет не мешал отдыхать. Поезд медленно начинает сдвигаться с места. Проверяющие просят предъявить паспорта и билеты.
Прибываю поздно вечером. Спрыгиваю на перрон, когда поезд причаливает. Смотрю на карманные часы, прикрепленные к жилетке: ровно девять. Застегиваю пальто, ежусь от холодного ветра, что обхватывает меня.
Я, человек из города двадцатого века, с удивлением смотрю на то место, в которое приезжаю. Маленькая станция, деревянная забегаловка, в которой тут же гаснет свет и закрываются окна, когда я подхожу ближе.
Солнце постепенно прячется за тяжелыми иссиня-черными облаками, не желая освещать мне дорогу до дома брата.
Не верю ни в единое суеверие, что толкал мне до этого брат. Однако страх пробирает вместе с холодом, когда я схожу со станции, становясь на землю. Вроде, только начало осени, но трава сухая, пожелтевшая, словно сожженная солнцем. Медленно иду по ней. Отмечаю, что тропинки совершенно нет.
За спиной пару секунд слышу музыку из забегаловки, но та резко прекращается, когда хлопает дверь. Неужели, то самое время, когда люди запираются дома?
Страница 3 из 5
