Песнь соловья

— Чертовщина, — бормочу, перебирая медленно ногами, таща за собой тяжелый чемодан.

— Неужто нет тропинки! Люди же приезжают сюда или, — замираю, осматриваюсь: светло-желтая трава, нависшие надо мной темно-синие тучи, ветер, который колышет эту самую траву. Оборачиваюсь: свет в забегаловке снова загорается. Люди с любопытством выглядывают в окно. Кто-то включает музыку, старый патефон шуршит, издавая приятную мелодию.

Это место похоже на какой-то оторванный мир. Словно все тут под куполом.

Вдали виднеется дом брата, там еще горит свет. Прибавляю шаг, желая добраться до теплого места быстрее. Трижды ругаю себя за то, что во имя ничего поперся в это место.

Иду быстрее и замечаю, что становится все темнее.

Стоп.

Замираю. Как только я останавливаюсь, так сразу же перестает темнеть. Медленно отшагиваю назад. Еще. Еще, еще и еще. Начинает становится светлее.

— Не может… Быстро отхожу назад. Дом, кажется, стал вместо этого в два раза дальше.

— Черт! — вскрикиваю, отскакивая. Наткнулся на пугало.

— Тебя тут не было! — оглядываюсь по сторонам. Судорожно пытаюсь понять, где я.

Говорят, что в сошедшем с рельс поезде нет атеистов. Их так же и не бывает в том месте, где появляется Сатана.

Огромная рожа, вырезанная на тыкве, глазеет на меня. Перевожу дух. На этом чудике какие-то лохмотья, намотанные вместо рукавов, черная жилетка и развивающийся галстук.

Отхожу от пугала, оборачиваюсь в сторону дома. Стемнело совсем.

Тучи, кажется, стали ниже обычного, словно пытаюсь придавить меня. Не выдерживаю, срываюсь с места и бегу к дому. Начинает темнеть все сильнее, дом ни каплю не приблюжается. Слышу за спиной чье-то прерывистое дыхание, какие-то отрывистые звуки.

Э-э-эх.

Кажется, что у того, кто приближается ко мне, отняли язык, поэтому он выталкивает из себя звук за звуком.

Не оборачиваюсь, потому что страшно. Эти стоны сливаются со звуком сердца, которое колотится неестественно неровно.

Э-э-эх-х-х.

На небе появляются первые звезды, дом брата резко приближается ко мне. В нем гаснет свет и щелкает ключ. Запирают дверь.

— Подождите! — кричу я, залетая на порог. Поднимается ветер, срывает с меня шляпу, что-то невесомое обнимает меня, прижимается и касается шеи, дергает за ворот пальто и забирается под одежду, проходя по спине холодом.

— Пустите! Это я! — барабаню, что есть силы. Холод касается моей щеки, опутывает шею и вжимается в меня.

Э-э-эх.

— Да пустите! Брат! — в панике ору я, морща глаза от ледяного пота, что течет по моему лицу. Колени дрожат, вот-вот и я упаду в паническом ужасе на землю.

— О, это ты… — жена брата открывает мне дверь, ветер тут же прекращается. В воздухе становится неестественно душно. Вваливаюсь в дом. Огромный, теплый, светлый дом. Крещусь. Никогда бы не подумал, что… — Быстро у вас темнеет, — говорю, кидая чемодан и сам падая на пол.

— Что с тобой? — она хватает меня под руки. Прибегают два мальчика, помогают мне встать.

— На улице уже давно темно, в такое время принято запирать окна и двери.

— Вы же не верите в эти сказки, — поднимаюсь, отдаю одежду мальчикам.

— Ну, все делают. А если отличаешься тут от других, то будут говорить, что мы сами этот Сатана, — она улыбается, закрывая последнее окно.

— Так, несите вещи наверх, в комнату рядом с чердаком. Ты уж прости, не лучшее место… Отдали этим двум сорванцам, когда те стали у нас жить, — она лохматит волосам двум мальчикам, немного похожим друг на друга.

— Братья?

— Да. Одному шестнадцать, другому четырнадцать, хорошие мальчишки. Бегите.

Они хватают чемодан и тащат наверх. Мы с женой брата не спеша поднимаемся по деревянной лестнице, погружаясь из освещенной прихожей в темноту коридора.

— Муж уехал?

— Уже вчера вечером отправился.

Мы подходим к деревянной двери, открываем. Маленькая комната с зелеными обоями, деревянным полом, в одно окно.

— Ночью не жарко, так что не открывай, пожалуйста, окно.

Киваю, вспоминая пугало в поле. Нет, оно точно не заберется ко мне через форточку.

— Покажу тебе нашего мальчика, за которым ты будешь присматривать.

— Вы его отдадите в приют?

— Не хотелось бы, — вновь выходим в коридор, дверь за мной защелкивается. Мальчишки бегут в свои комнаты, пока мы подходим к обитой одеялом двери.

— Он очень милый и хороший. Ты бы женился да сам усыновил его, — она тихо смеется, берется за ручку двери.

— Вряд ли потянем уход за ним, хоть дети его больше и не боятся. И ты не бойся, хорошо? — она открывает дверь, пропускает меня.

— Подожди, тут выключатель.

Киваю. В соседних комнатах слышу гул детворы. Мелкие резвятся… Все так же тяжело дышу.