Первую дверь — в тамбур — вскрыли легко. Видать, соседи зажали деньги на дорогую систему. Поставили дешевый замок, изготовленный в Минске. Махарыч открыл его с двух ударов — чак! чак! — вбивая отмычки, как гвозди в консерву.
Добавить в моё избранное
15 мин, 13 сек 9516
На окне было пусто — если не считать дохлых мух и сухой луковой шелухи, разбросанной по всему подоконнику. Снаружи, за стеклом, тоже никого не было.
Он отпустил шторку и почувствовал, что кто-то смотрит на него. Медленно, не желая даже подумать о том, что он сейчас может увидеть, Кирюха повернул голову влево.
Натюрморт над кухонным столом изменился. Не было больше резных тыкв, ярких цветов и полнощёких антоновских яблок. Вместо них на нарисованном столе лежала дохлая рыба. Судя по виду — окунь, умерший от описторхоза. Поблекшая чешуя местами опала так, что рыба казалась голой, плавники растрепались. Но это Кирюха еще бы мог вынести.
Между рыбой и нижним краем картины стояло множество крохотных людей. Кирюха видел, что их фигуры, если можно так выразиться, лежали в плоскости рисунка. Но увы, они больше не казались нарисованными. Они оставались двухмерными, но в то же время выглядели пугающе выпуклыми и живыми. И еще эти крохотные рыбаки, все до одного, смотрели на Кирюху злыми оценивающими глазами. То, что это именно рыбаки, можно было догадаться по странным инструментам, который, как он ясно теперь видел, эти злобные карлики держали в руках.
Человек в нижнем правом углу поднял руку и метнул свой инструмент, как копьё.
Кирюха взвизгнул. Колени его ослабли до ватной слабости, а правая нога, вместо того, чтобы встать на шаг ближе к двери, дернулась и ударилась об ножку кухонного стола. Вскипевший чайник заплясал на цилиндрической оси и, не выдержав, слетел с этой катушки и покрыл пол бурлящей водой. Мельхиоровая сахарница от толчка перелетела через край, врезалась в Кирюху и обильно усеяла мокрый линолеум тающими белыми отмелями и островами. Все это произошло в одно мгновение.
В следующий миг Кирюха уже лежал в коридоре, за пределами кухни, и ощупывал лицо. Ножа в руке не было — должно быть, он его потерял или метнул в картину. Инструмент, который бросили ему в лицо, тоже не наблюдался. Картину с этого положения Кирюха не видел — её заслонял холодильник.
Сердце билось в грудной клетке, словно желало проломить её. Лицо и уши Кирюхи горели, как ошпаренные. Но самое страшное было не это, а то, что его рассудок трепыхался, как умирающий ночной мотылек, налетевший на раскалённую лампу. Обхватив голову руками, Кирюха застонал, пытаясь выдавить хоть каплю разумной мысли из своего кипящего рассудка.
Он сошел с ума, это как пить дать. Господи, за что?! Он не злоупотреблял чифиром, не баловался марафетом и всегда подавал нищим. И милостыня его была обильна — по крайней мере, после удачной делюги. Нищие всегда кланялись и говорили «Спаси, Господь!». Спаси, Господь!
Он оторвал руки от головы и прислушался. На кухне царствовала тишина — совсем как в той мертвой новостройке. Из зала доносились звуки борьбы. Затем что-то с грохотом разбилось.
«Ваза под иконой,» — подумал Кирюха. Значит, рядом с картиной. Ещё точнее — на пути к картине. Он стиснул зубы. Господи, спаси. Господи, не дай сойти с ума в чужой квартире!
Кирюха встал на четвереньки и осторожно выглянул из-за угла. В прихожей, лицом к Кирюхе, лежал Махарыч с лицом, забрызганным кровью. Точнее говоря, лежала только голова. Пальцами старик держался за дверной косяк, а остальное туловище находилось ещё в зале.
Махарыч увидел Кирюху, кивнул ему, будто так всё и надо, и попытался вползти в прихожую, подтянувшись на руках. Но это ему не удалось и Кирюха с нарастающим ужасом понял, что старика что-то держит. И даже не просто держит, а втягивает его обратно в зал. Эта невидимая Кирюхе сила тащила его и сейчас, и если бы не побелевшие до костяшек пальцы, вцепившиеся в косяк, Махарыч бы уже исчез в зале.
Старик тяжело дышал. Чинно уложенные седые волосы растрепались, открыв проплешину на темени, а глаза запали так, что бледное лицо Махарыча стало напоминать выбеленный череп. По посиневшей нижней губе ползла тонкая струйка слюны.
Затем Махарыч ещё раз посмотрел на Кирюху и сделал попытку усмехнуться. Выглядело это хуже, чем оскал мертвеца, умершего нехорошей смертью.
— В Тайшете было бы лучше, — прохрипел старик. И разжал пальцы.
И в тот же миг его голова и плечи исчезли, словно их и не было. Словно кто-то дернул за леску и выдернул Махарыча из прихожей, как пойманную рыбу.
Вскрикнув и заплакав, Кирюха вскочил на ноги, бросился к двери, ведущей вон из квартиры и схватился за ручку.
Он не успел даже нажать на неё, как следует, чтобы она повернулась. Тонкие невидимые иглы вошли в его шею, спину, ягодицы, бедра и заднюю часть предплечий, пробив одежду. Они застряли в его коже, впились в его плоть, как крючки, и потянули назад. Острая боль, как от сотен раскалённых иголок, пронзила его тело. Эта боль была острее, чем боль от татуировки ручной машинкой. Сильнее, чем удары дубинкой по почкам. И выворачивающей наизнанку сильнее, чем удаление зубов без наркоза в тюремной больничке.
Он отпустил шторку и почувствовал, что кто-то смотрит на него. Медленно, не желая даже подумать о том, что он сейчас может увидеть, Кирюха повернул голову влево.
Натюрморт над кухонным столом изменился. Не было больше резных тыкв, ярких цветов и полнощёких антоновских яблок. Вместо них на нарисованном столе лежала дохлая рыба. Судя по виду — окунь, умерший от описторхоза. Поблекшая чешуя местами опала так, что рыба казалась голой, плавники растрепались. Но это Кирюха еще бы мог вынести.
Между рыбой и нижним краем картины стояло множество крохотных людей. Кирюха видел, что их фигуры, если можно так выразиться, лежали в плоскости рисунка. Но увы, они больше не казались нарисованными. Они оставались двухмерными, но в то же время выглядели пугающе выпуклыми и живыми. И еще эти крохотные рыбаки, все до одного, смотрели на Кирюху злыми оценивающими глазами. То, что это именно рыбаки, можно было догадаться по странным инструментам, который, как он ясно теперь видел, эти злобные карлики держали в руках.
Человек в нижнем правом углу поднял руку и метнул свой инструмент, как копьё.
Кирюха взвизгнул. Колени его ослабли до ватной слабости, а правая нога, вместо того, чтобы встать на шаг ближе к двери, дернулась и ударилась об ножку кухонного стола. Вскипевший чайник заплясал на цилиндрической оси и, не выдержав, слетел с этой катушки и покрыл пол бурлящей водой. Мельхиоровая сахарница от толчка перелетела через край, врезалась в Кирюху и обильно усеяла мокрый линолеум тающими белыми отмелями и островами. Все это произошло в одно мгновение.
В следующий миг Кирюха уже лежал в коридоре, за пределами кухни, и ощупывал лицо. Ножа в руке не было — должно быть, он его потерял или метнул в картину. Инструмент, который бросили ему в лицо, тоже не наблюдался. Картину с этого положения Кирюха не видел — её заслонял холодильник.
Сердце билось в грудной клетке, словно желало проломить её. Лицо и уши Кирюхи горели, как ошпаренные. Но самое страшное было не это, а то, что его рассудок трепыхался, как умирающий ночной мотылек, налетевший на раскалённую лампу. Обхватив голову руками, Кирюха застонал, пытаясь выдавить хоть каплю разумной мысли из своего кипящего рассудка.
Он сошел с ума, это как пить дать. Господи, за что?! Он не злоупотреблял чифиром, не баловался марафетом и всегда подавал нищим. И милостыня его была обильна — по крайней мере, после удачной делюги. Нищие всегда кланялись и говорили «Спаси, Господь!». Спаси, Господь!
Он оторвал руки от головы и прислушался. На кухне царствовала тишина — совсем как в той мертвой новостройке. Из зала доносились звуки борьбы. Затем что-то с грохотом разбилось.
«Ваза под иконой,» — подумал Кирюха. Значит, рядом с картиной. Ещё точнее — на пути к картине. Он стиснул зубы. Господи, спаси. Господи, не дай сойти с ума в чужой квартире!
Кирюха встал на четвереньки и осторожно выглянул из-за угла. В прихожей, лицом к Кирюхе, лежал Махарыч с лицом, забрызганным кровью. Точнее говоря, лежала только голова. Пальцами старик держался за дверной косяк, а остальное туловище находилось ещё в зале.
Махарыч увидел Кирюху, кивнул ему, будто так всё и надо, и попытался вползти в прихожую, подтянувшись на руках. Но это ему не удалось и Кирюха с нарастающим ужасом понял, что старика что-то держит. И даже не просто держит, а втягивает его обратно в зал. Эта невидимая Кирюхе сила тащила его и сейчас, и если бы не побелевшие до костяшек пальцы, вцепившиеся в косяк, Махарыч бы уже исчез в зале.
Старик тяжело дышал. Чинно уложенные седые волосы растрепались, открыв проплешину на темени, а глаза запали так, что бледное лицо Махарыча стало напоминать выбеленный череп. По посиневшей нижней губе ползла тонкая струйка слюны.
Затем Махарыч ещё раз посмотрел на Кирюху и сделал попытку усмехнуться. Выглядело это хуже, чем оскал мертвеца, умершего нехорошей смертью.
— В Тайшете было бы лучше, — прохрипел старик. И разжал пальцы.
И в тот же миг его голова и плечи исчезли, словно их и не было. Словно кто-то дернул за леску и выдернул Махарыча из прихожей, как пойманную рыбу.
Вскрикнув и заплакав, Кирюха вскочил на ноги, бросился к двери, ведущей вон из квартиры и схватился за ручку.
Он не успел даже нажать на неё, как следует, чтобы она повернулась. Тонкие невидимые иглы вошли в его шею, спину, ягодицы, бедра и заднюю часть предплечий, пробив одежду. Они застряли в его коже, впились в его плоть, как крючки, и потянули назад. Острая боль, как от сотен раскалённых иголок, пронзила его тело. Эта боль была острее, чем боль от татуировки ручной машинкой. Сильнее, чем удары дубинкой по почкам. И выворачивающей наизнанку сильнее, чем удаление зубов без наркоза в тюремной больничке.
Страница 4 из 5
