Письмо к матери

Часть первая. При трагических обстоятельствах

В общем, я сразу почувствовал, что случилась беда. Не знаю, может я ЗАПАХ почувствовал, но внутри у меня как будто что-то перевернулось. Прошел я в квартиру — эти листы повсюду валяются, даже в коридоре. Захожу в комнату, а напротив входа окно большое, открытое, и ветер такой сильный, листы эти по полу крутит, вертит, занавески в мою сторону тянутся, словно костлявые ведьмины пальцы. Так мне жутко стало! Поворачиваюсь, значит, и вижу! Думал, в обморок грохнусь — такая леденящая душу картина. Андрюха наш на диване развалился, потолок весь в крови, стены, диван, пол — тоже в крови, от головы почти ничего не осталось — все на обоях. Вот дурень-то!

Костя залпом опустошил рюмку и, не закусывая, продолжил:

— И в позе он сидел такой неряшливой, как будто вся жизнь его в этой позе была запечатлена, такая же беспечная и… несчастная что ли. А рядом, в луже крови дробовик этот злосчастный валяется. Дула черные, как ночь — в мою сторону смотрят. И эти чертовы листы просто повсюду! И капли крови на них такие красные, даже бордовые, засохли так, что бумажки сморщились, скукожились. Я по ним прошел, а они шуршат тихо так, как сушеные листья, будто насмехаются. Ну, тут у меня все смешалось, адреналин в голову ударил, я и давай всем названивать. Скорую, полицию, соседей вызвал — взбаламутил весь дом, в общем. А потом уже и ты подъехал.

Василий ничего не ответил, молча разлил по рюмкам, и они выпили не чокаясь. Андрюшенька был его племянником. Жили они в одном городе, недалеко друг от друга, но общались редко, преимущественно по праздникам. И вот сегодня дядя и практически равный ему по возрасту племянник встретились в последний раз.

Сначала шли и шли, под стоны и плачь тетушек, которые, к слову, приехали, объявились, откуда ни возьмись, и так же внезапно уехали после поминок, когда узнали, что из Андреева наследства им ни гроша не светит. Дорога от шоссе начиналась проселочная, размытая дождями, и автобус по ней не поехал. Поэтому тащили гроб на плечах. Хоронили на местном прицерковном кладбище, с самого краю, где свежие могилы особняком отделились от старых и уперлись крестами в горизонт. Не отпевали. Батюшка, как узнал, что хоронят самоубийцу, дверь в церковь запер и ушел куда-то, а сторож сказал: «Скажите спасибо, что с кладбища не выгнал!».

Потом поминали, опять же недалеко, в «Сибирской» пельменной, где у Васи были знакомые. Заведенье бедное, из тех, что так любят невидимые, потерянные для жизни«мужички под пятьдесят», которые вечерами собираются маленькими компаниями, едят пельмени и пьют водку, и вспоминают свою горькую, зазря потраченную молодость да ругают правительство.

Провожающих было не много — человек пятнадцать, не больше, половина из которых — полузабытые друзья, а другая половина — дальние тетки с дядьками. Помянули, выпили, закусили. Потом посудачили по поводу наследства, да и разъехались.

Остались вдвоем Василий и Костя — старый школьный друг покойного. С ним одним усопший Андрей общался часто. Они забрали водку и остатки закуски, и пошли в пустую квартиру Андрея, которая, как выяснилось на поминках, переходила Василию по завещанию.

— Двадцать семь всего, — сказал Вася, откусывая огурец, — странный возраст. Знаешь, Костян, сколько знаменитых музыкантов прошлого века умерло в двадцать семь лет? Моррисон, Джоплин, Хендрикс, Брайан Джонс из «Роллинг Стоунз», Кобейн. Их так и называют — клуб «Двадцать семь». А теперь еще и наш бедный Андрюшенька, жаль, что не певец, а писатель.

Он замолчал, пережевывая огурец. Хруст разносился по пустой кухне, метался по комнате, как вечный сквозняк, который сейчас там, в зале, шуршал бумагами, разбросанными по полу. Летала одинокая муха, то садилась на стол, то снова жужжала крыльями и улетала. Стрелки старых настенных часов ползли медленно, тикали тихо и скорбно. Василий снова звякнул по рюмкам бутылочным горлышком. А Костя сказал:

— Потом весь день к следователю ходил. Он все спрашивал и спрашивал, да записывал в протокол. Рассказал я ему, как три года назад подарил Дрону это ружье. Вот я придурок! Ведь самое главное — сам не знаю зачем! Он меня упрашивал, говорил, что любит вестерны и все такое. Говорил, у тебя, мол, лицензия охотничья — ну чего тебе стоит. Ну, я, блин, и купил ему на день рождения. Специально взял двуствольный, с красивым прикладом, почти что ковбойский. И мать его, царствие ей небесное, на меня тогда орала страшно! Андрюха как его увидел — глаза загорелись, схватил и спрятал. Матери говорит, знаю, что делаю, давно уж не маленький, мужик взрослый. Мы с ним, кстати, даже не постреляли ни разу. А патронов я ему тогда не давал, он сам купил. Через три года… Снова выпили и Вася ответил:

— Я тоже в ментовку ходил. Только, что я им расскажу? Как месяц назад зашел к нему на день рождения с другом институтским? Пришли, торт принесли, шампанского, коньяка.