Как только самолёт оторвался от земли, Иван Корпетов вздыхает с облегчением.
Добавить в моё избранное
13 мин, 59 сек 12268
На соседнем кресле вольготно лежит толстоватый мужчина. На вид ему лет тридцать — немногим больше чем Ивану. Мужчина смотрит в пластмассовый потолок и что-то бормочет себе под нос, как будто молится. Но потом вдруг поднимает голову и поворачивается к Ивану:
— Нет, нет, не закончится всё это добром!
— О чём это вы? — лениво говорит Иван. За иллюминатором леса, посёлки и линии дорог уже превратились в далёкий, неразборчивый ковёр подмосковных угодий.
— О том, куда мы летим, — отвечает сосед.
— Кстати! Меня зовут Дмитрий Александрович Сорокин. То есть — просто Дима. А вас как?
— А меня — Иван.
— Ваня, значит!
— Нет, просто Иван, — говорит Корпетов.
— Вижу, что вы нынче не желаете беседовать. Это — нехороший признак.
— Я устал, — оправдывается Корпетов, непроизвольно зевнув, и, тут же застыдившись, крепко сжимает челюсти. Последние дни Корпетов провёл на нервах и почти не спал: нужно было срочно сделать много дел — и успокоить любимую, и всё объяснить родителям, и уволиться с прежней работы, и разобраться с кредитом, и, наконец, собрать чемодан и не опоздать на рейс — такой самолёт улетает только раз в жизни.
— Ладненько, поговорим потом, — печально произносит Сорокин и поворачивается к проходу, чтобы рассмотреть других пассажиров. В салоне человек шестьдесят — все выглядят усталыми, сонными, но счастливыми. Эти странные улыбки, что периодически вспыхивают на грустных лицах, напоминают Сорокину отдельные экспонаты из музея восковых фигур.
— Пардон, что беспокою ещё раз, — вновь до ушей Ивана дотрагивается бархатистый голос Димы, — но не могли бы вы ответить на мой нескромный вопрос: сколько вам обещали?
— Э? — поворачивается к нему Иван.
— Там на собеседовании ведь называлась цифра. Вот я всё думаю: а не обманули ли меня? Вон сколько народу туда летит!
Корпетов с неохотой шепчет:
— Триста тысяч.
— Мне тоже обещали триста в месяц! — довольно улыбается Дима и больше до конца полёта не пристаёт к Ивану. Да и вряд ли бы он смог разбудить Корпетова, который все три часа летит на невесомых крыльях крепкого сна.
Ивана будит звонкий, пронзительный лай. Корпетов быстро открывает глаза и привстаёт — но собачий лай оказывается голосом молоденькой женщины: она стоит в конце прохода и хорошо подвешанным языком, словно экскурсовод, рассказывает о том замечательном грядущем, которое неминуемо ждёт всех новоприбывших. Иван глядит по сторонам: толстячок Дима теперь сидит в соседнем ряду возле худощавого молодого человека с тёмными, длинными волосами, — оба они внимательно слушают женщину. Вскоре она заканчивает свой монолог — все встают, как по команде, и начинают надевать тёплые куртки, а затем — покидать самолёт. Иван старается не отставать от Димы, но держится от него на расстоянии нескольких шагов, не желая вступать в разговор: Дима Сорокин не переставая что-то рассказывает своему длинноволосому другу, а тот лишь изредка покрякивает в ответ.
Закатное солнце светит тускловато. Не успев дойти до последней ступеньки трапа, Иван чувствует, насколько силён окружающий холод. О бабьем лете привычного сентября теперь остаётся только мечтать. Корпетов вдыхает арктический хлад — небывало чистый и свежий. У Ивана даже кружится голова — так разительно отличается здешний колкий воздух от теплоты загазованной Москвы. Да и как не кружиться голове: вокруг до самого горизонта тянутся снежные просторы, лишь местами исполосованные пятнами грязи. В небе играет дикий ветер, завывая. И в этом завывании есть что-то зловещее. Но Иван только морщит лоб — не хочется ему верить в то, о чём предупреждает вольный ветер.
— Прошу всех сюда! — снова звенит женщина. Неподалёку от взлётно-посадочной полосы, тщательно вычищенной от снега и гладко заасфальтированной — и оттого нереально чёрной в царстве северной белизны, — располагается угрюмая постройка, собранная из нескольких контейнеров. Распахивается дверь, и народ, булькая от холода и нетерпения, льётся внутрь.
Внутри тепло, уютно и красиво — словно в офисе богатой конторы — только потолки низкие и обиты фанерой по-дачному.
— Кофе, чай, бутерброды, микроволновка, — продолжает звенеть неугомонная женщина.
— Там можно оставить вещи… Иван пьёт невкусный кофе. Сонность постепенно начинает испаряться.
Появляется другая женщина — толстая и некрасивая — и всем раздаёт синие шапки.
— Зачем? — громко спрашивает Сорокин. Ивану кажется, что бархатистый голос Димы в этот раз звучит вызывающе резко.
— Нужно будет надеть эти шапочки, потому что впереди у нас запланировано важное мероприятие, — отвечает толстая и некрасивая женщина.
— Какое ещё мероприятие? — не унимается Сорокин.
— Открытие НГДУ.
— Чего, чего?
— Открытие нефтегазодобывающего управления. Это там, где вы, милый мой, будете работать.
— Нет, нет, не закончится всё это добром!
— О чём это вы? — лениво говорит Иван. За иллюминатором леса, посёлки и линии дорог уже превратились в далёкий, неразборчивый ковёр подмосковных угодий.
— О том, куда мы летим, — отвечает сосед.
— Кстати! Меня зовут Дмитрий Александрович Сорокин. То есть — просто Дима. А вас как?
— А меня — Иван.
— Ваня, значит!
— Нет, просто Иван, — говорит Корпетов.
— Вижу, что вы нынче не желаете беседовать. Это — нехороший признак.
— Я устал, — оправдывается Корпетов, непроизвольно зевнув, и, тут же застыдившись, крепко сжимает челюсти. Последние дни Корпетов провёл на нервах и почти не спал: нужно было срочно сделать много дел — и успокоить любимую, и всё объяснить родителям, и уволиться с прежней работы, и разобраться с кредитом, и, наконец, собрать чемодан и не опоздать на рейс — такой самолёт улетает только раз в жизни.
— Ладненько, поговорим потом, — печально произносит Сорокин и поворачивается к проходу, чтобы рассмотреть других пассажиров. В салоне человек шестьдесят — все выглядят усталыми, сонными, но счастливыми. Эти странные улыбки, что периодически вспыхивают на грустных лицах, напоминают Сорокину отдельные экспонаты из музея восковых фигур.
— Пардон, что беспокою ещё раз, — вновь до ушей Ивана дотрагивается бархатистый голос Димы, — но не могли бы вы ответить на мой нескромный вопрос: сколько вам обещали?
— Э? — поворачивается к нему Иван.
— Там на собеседовании ведь называлась цифра. Вот я всё думаю: а не обманули ли меня? Вон сколько народу туда летит!
Корпетов с неохотой шепчет:
— Триста тысяч.
— Мне тоже обещали триста в месяц! — довольно улыбается Дима и больше до конца полёта не пристаёт к Ивану. Да и вряд ли бы он смог разбудить Корпетова, который все три часа летит на невесомых крыльях крепкого сна.
Ивана будит звонкий, пронзительный лай. Корпетов быстро открывает глаза и привстаёт — но собачий лай оказывается голосом молоденькой женщины: она стоит в конце прохода и хорошо подвешанным языком, словно экскурсовод, рассказывает о том замечательном грядущем, которое неминуемо ждёт всех новоприбывших. Иван глядит по сторонам: толстячок Дима теперь сидит в соседнем ряду возле худощавого молодого человека с тёмными, длинными волосами, — оба они внимательно слушают женщину. Вскоре она заканчивает свой монолог — все встают, как по команде, и начинают надевать тёплые куртки, а затем — покидать самолёт. Иван старается не отставать от Димы, но держится от него на расстоянии нескольких шагов, не желая вступать в разговор: Дима Сорокин не переставая что-то рассказывает своему длинноволосому другу, а тот лишь изредка покрякивает в ответ.
Закатное солнце светит тускловато. Не успев дойти до последней ступеньки трапа, Иван чувствует, насколько силён окружающий холод. О бабьем лете привычного сентября теперь остаётся только мечтать. Корпетов вдыхает арктический хлад — небывало чистый и свежий. У Ивана даже кружится голова — так разительно отличается здешний колкий воздух от теплоты загазованной Москвы. Да и как не кружиться голове: вокруг до самого горизонта тянутся снежные просторы, лишь местами исполосованные пятнами грязи. В небе играет дикий ветер, завывая. И в этом завывании есть что-то зловещее. Но Иван только морщит лоб — не хочется ему верить в то, о чём предупреждает вольный ветер.
— Прошу всех сюда! — снова звенит женщина. Неподалёку от взлётно-посадочной полосы, тщательно вычищенной от снега и гладко заасфальтированной — и оттого нереально чёрной в царстве северной белизны, — располагается угрюмая постройка, собранная из нескольких контейнеров. Распахивается дверь, и народ, булькая от холода и нетерпения, льётся внутрь.
Внутри тепло, уютно и красиво — словно в офисе богатой конторы — только потолки низкие и обиты фанерой по-дачному.
— Кофе, чай, бутерброды, микроволновка, — продолжает звенеть неугомонная женщина.
— Там можно оставить вещи… Иван пьёт невкусный кофе. Сонность постепенно начинает испаряться.
Появляется другая женщина — толстая и некрасивая — и всем раздаёт синие шапки.
— Зачем? — громко спрашивает Сорокин. Ивану кажется, что бархатистый голос Димы в этот раз звучит вызывающе резко.
— Нужно будет надеть эти шапочки, потому что впереди у нас запланировано важное мероприятие, — отвечает толстая и некрасивая женщина.
— Какое ещё мероприятие? — не унимается Сорокин.
— Открытие НГДУ.
— Чего, чего?
— Открытие нефтегазодобывающего управления. Это там, где вы, милый мой, будете работать.
Страница 1 из 5
