Зеркала и свечи

привычки.

— Разве мне это не идёт?

— Нет… нет, пожалуй, только такое тебе и подходит.

— Ах, как ты прав! — Скользкий атласный смех.

— Я, в отличие от других, не стесняюсь сознаться, что я — ведьма. Боишься?

— Нет!

— Боишься, я чую. Смотри!

Влад посмотрел.

И ослеп.

Спустя какой-то миг голос, странно ломкий и плоский, сказал:

— Прощай.

Он моргнул. И моргнул снова. Где-то рядом была свежая дыра. Оттуда тянуло холодом и серостью. Это дыра делала всё вокруг плоским. Он оглянулся — но, завершая движение, уже не помнил, что он искал. Дыра затянулась.

Холод и серость остались.

— Ступай-ступай.

Говорящая пристально всматривалась в зеркало, не оборачиваясь. Кажется, он знал её. И… а… Лиза? Рита? Неважно. Подойдя, он попытался обнять её — жест, за которым ничего не стояло, совсем ничего. Не успел. Голос сверкнул сияющим приказом, слепящим, как перчатка в лицо:

— Уйди же!

И приказ тут же переплавился в собственное желание. Он нырнул с головой в облако темноты, а вынырнул у витрины какого-то магазина. На него из-за стекла смотрел бледный манекен, а из стекла — другой манекен, в знакомой одежде.

Глаза у того и у другого были серые. Белёсо-серые, как туман.

Игра.

У других Ника просто брала. Но Рон… что-то в нём удерживало её. Что-то она чувствовала. Или даже предчувствовала. И потому она говорила себе, что играет с ним. Да. Поэтому не спешит. Когда затягивается игра, это даже интереснее.

Простое объяснение. Простейшее. Удобное.

Не заставляет задуматься.

Но даже в игре однажды надо сделать решительный шаг: или — или.

Трубка в руке. Писк кнопок. Гудки.

— Здравствуй.

— Здравствуй, Ника.

— Ты можешь зайти ко мне?

— Прямо сейчас?

— Да.

— Жди.

… Звонок в дверь. Вернее, курлыканье. Не самая удачная имитация птичьего пения. Но ведь это — город, он полон механических соловьёв.

— Ты готов к серьёзному разговору?

— Я не пионер. Что за сюрприз ты мне приготовила?

Тёмный наряд подчёркивает фигуру и важность момента. Глаза Рона невольно обегают Нику, вновь останавливаясь на всёзатмевающем лице. Она особенно прекрасна сегодня.

Дрожь по спине.

Что-то должно случиться.

— Я хочу задать тебе два вопроса.

— Только два?

— Кого другого я бы вообще ни о чём не спросила… и не просила.

— Ценю. Спрашивай.

— Ты любишь меня?

— Раньше любил.

— Уверенно, не отводя глаз.

— Теперь… может, это больше, чем любовь?

Ника улыбнулась. Шагнула ближе.

— Сделаешь ли ты всё, что я скажу?

Отвечая, Рон не улыбался:

— Если ты скажешь: лети — я полечу. Если ты скажешь: падай — я упаду. Скажешь: умри — умру. Но полёт, падение и смерть — я хочу делить с тобой всё. Только с тобой.

— Хорошо. Идём.

… В задней комнате чёрные шторы были задёрнуты так плотно, что даже тени света фонарей не могли проникнуть внутрь. Тени света… да. Именно. Свечи, казалось, загорались просто от прикосновения Ники. А может, и не казалось, а было. Рон не обращал внимания. Его сразу властно притянули зеркала. Всего два — но стоящие так, что открывался путь в коридор иллюзий, чьи дальние отражения скрывала дымка нереальности.

— Смотри, смотри, — шёпот… чей? — смотри вдаль, глубже, глубже. Смотри… лети… падай… падай… Утони!

Укол в том месте, где не бьётся сердце.

— Гони!

С места в карьер. Гром копыт. Рёв мотора. Вой генераторов и свист турбин. Быстрей, ещё быстрей! Расступись, тьма!

И тьма расступилась.

Как тормозили — память не хранила. Как-то. Как-нибудь. По лестнице — и призраком сквозь дверь, он не вампир, пороги не преграда… Преград не существует. Никаких. Но поздно, поздно, поздно… Почему?

— Верн? — вполоборота, распрямясь.

— Я чувствую тревогу. Что происходит?

— То же, что всегда… Он просочился мимо. И остановился.

Два зеркала и свечи. В зеркалах — тот коридор, который, в общем, мелкая деталь, не очень важная, но… между зеркалами… Он опоздал. И всё-таки — успел.

— Ника! Ты знаешь, кто он?

— Мой знакомый. Просто ещё один… — Не просто. Или ты не ощутила?

— Я… — Нет, не ты.

— Улыбка жжёт, как льды Коцита.

— Ты — прихоть. Ты — лишь соломинка. Искра. Ну, может быть, отчасти, повитуха. А правда в чём? Он — альфа, я — омега!

— Что?

Верн смеётся. Ника дрожит.

— Внимание к деталям.

— Снова серьёзность.

— Когда-то ОН хотел всё изменить. Прожить остаток просто человеком, состариться, стать пищей для червей. Ведь вечность тяжела — ты это ощутила, но далеко не в полной мере…