Внешние звуки отрезаны матовой толщей стекла. Мне не узнать, что вдали незримо мечутся тени, не услышать, как голоса будоражат эфир, перекрывают друг друга, кричат.
Добавить в моё избранное
13 мин, 53 сек 9148
Я окутана паром, волосы волнами опустились на плечи, незнание давит.
По стеклу ползут капли.
— Он здесь! Он точно здесь! Надо убираться!
— Феникс. Заберешь персонал с «Птенчика». Шут, Рокот, обеспечить эвакуацию базы.
Музыка бьет по вискам, отгоняет мысли. Ей в такт пульсируют цветные пятна в стекле — электронные огни, рожденные слиться в картины без смысла и умереть. Грохот ударных, вспышка — и капли, вздрогнув, сбиваются с пути, водяные дорожки рвутся, сливаются воедино или исчезают, словно перекраиваются прожитые ранее жизни. Забавно — их ничего не стоит стереть. Ощущая вибрацию, провожу по гладкой поверхности ладонью — остается невнятное месиво. Вот так.
Вода обжигает. Воздух пропитан приторно-сладким ароматом шампуня, а я словно вдыхаю асфальт — и ногти впиваются в кожу. От моих истязаний остаются рубцы — я знаю, но сильнее уродства и боли желание выцарапать, отскрести. Я ведь отмоюсь?
— Шевелитесь, мать вашу! Командир, поселенцы на месте. Я сваливаю.
— Взлет.
Молчание — и вновь вдалеке, за порогом восприятия:
— Докладывает Рокот. Все в сборе.
— Давай, сынок, сматывайся скорей!
— Где Юлька? Стой, Юльки нет!
— Я не могу ждать. Юля, быстрее!
— Три секунды, Рокот… Всё, она на месте.
— Взлетаем.
Звуки тонут в стекле. Полтакта тишины, писк высокой ноты, и в затихший было эфир прорывается голос:
— Антон, а ты есть?
— Да. Здесь я.
— Порядок. Валим, ребята, — напряжение снято.
— Как считаешь, успели? — говорящий волнуется, он не уверен.
Через секунду я отодвину дверь, и тогда в сознание рев ворвется лавиной. Сирена взахлеб споет о тревоге, а потом, будто бы поперхнувшись, за ненадобностью смолкнет.
Секунда ушла. Мгновение — и я уже мчусь в лабиринте коридоров, задыхаясь и не чувствуя стыда. Рефлексы подсказывают каждый поворот. В ванной комнате хлещет вода, мокрый след увязался за мною.
Командный отсек, пульт связиста. Я успею, я прокричу:
— Рокот, подожди!
— Катя?
На пол стекает вода, бешено колотится сердце. Почти не дыша, я застыла в полукруге бездушных машин, ощущая себя лишней, ненужной, случайной. Тишина. Только в центре опустевшего зала голографический экран, ионизируя воздух, потрескивает чуть слышно. А за окном, мерцая, тусклый огонек уносится всё дальше, прочь от мутно-красной карликовой звезды. Холодно.
Мне нужно пойти за одеждой, оторвать взгляд от мертвого пейзажа за окном, повернуться к нему спиной и открыть дверь. Я буду долго стоять у проема, вслушиваться в гулкое блуждание кислорода в вентиляционных шахтах и уговаривать себя, что за дверью нет никого. Сейчас я пойду. Я верю, я знаю, я убеждена, что некогда переполненная колонистами база встретит меня безмятежностью, покоем, личными вещами, брошенными и растоптанными в суматохе. Так и есть: только я, шорох распахивающихся дверей и неровный ритм хлюпанья босых ног.
Я натяну форму на мокрое тело и двинусь в обратный путь. Будто под скорлупой, укроюсь в куполе командного отсека и замру, словно в соломинку вцепившись в последние слова, посланные с убегающего корабля: «Я за тобой вернусь. Слышишь. Я за тобой вернусь!» Я поверю.
Рокот, я дождусь.
Но Рокот молчит. А я уже вижу, как черная пыль вздымается у базы. Я это вижу. Рокот, пожалуйста, вернись.
Планета несется сквозь пустоту, опускаются сумерки. В этом крохотном, стремительно вращающемся мирке минут через двадцать снова наступит рассвет, а я считаю секунды. Жду, когда пульт оживет, и динамики скажут: «Говорит Рокот. Прием».
— Я на «Птенчике». Меня кто-нибудь слышит? — мужской голос неожиданно прервал тишину.
Кольнуло сердце. Придя в себя, я отозвалась тихонько:
— Я слышу.
— База? Где все? Заберите меня отсюда, — человек с Птенчика встревожен.
— Птенчик, — произнесла я с горькой радостью, едва ли не со злорадством. Теперь, по крайней мере, я не одна.
— Птенчик, нас забыли.
Тот, кого я прозвала Птенчиком, выругался в эфир, но, смутившись, затих. Я молчала в ответ и слушала, как нервно он дышит, будто в резонансе со мной.
— Я не хочу оставаться, — мой голос задрожал. В отчаянии я взмолилась о помощи к незнакомому человеку, оказавшемуся на орбитальной станции, почти в той же ситуации, что и я.
— Птенчик, помоги. Скажи, что мне делать?
— Катерина, — он произнес мое имя.
— Ты думаешь, о нас помнят?
Корабль Рокота уносится вдаль. Но что, если он не успеет?
— Я точно знаю. Он вернется, он обещал.
— Вот видишь, — голос Птенчика стал вкрадчивым.
— Не думай о плохом, не думай о сейчас, вспомни о приятном, и страх уйдет. Поверь мне.
Сумерки сменяются чернотой. Тьма окутывает, и едва удается разобрать, клубится ли пыль за окном.
По стеклу ползут капли.
— Он здесь! Он точно здесь! Надо убираться!
— Феникс. Заберешь персонал с «Птенчика». Шут, Рокот, обеспечить эвакуацию базы.
Музыка бьет по вискам, отгоняет мысли. Ей в такт пульсируют цветные пятна в стекле — электронные огни, рожденные слиться в картины без смысла и умереть. Грохот ударных, вспышка — и капли, вздрогнув, сбиваются с пути, водяные дорожки рвутся, сливаются воедино или исчезают, словно перекраиваются прожитые ранее жизни. Забавно — их ничего не стоит стереть. Ощущая вибрацию, провожу по гладкой поверхности ладонью — остается невнятное месиво. Вот так.
Вода обжигает. Воздух пропитан приторно-сладким ароматом шампуня, а я словно вдыхаю асфальт — и ногти впиваются в кожу. От моих истязаний остаются рубцы — я знаю, но сильнее уродства и боли желание выцарапать, отскрести. Я ведь отмоюсь?
— Шевелитесь, мать вашу! Командир, поселенцы на месте. Я сваливаю.
— Взлет.
Молчание — и вновь вдалеке, за порогом восприятия:
— Докладывает Рокот. Все в сборе.
— Давай, сынок, сматывайся скорей!
— Где Юлька? Стой, Юльки нет!
— Я не могу ждать. Юля, быстрее!
— Три секунды, Рокот… Всё, она на месте.
— Взлетаем.
Звуки тонут в стекле. Полтакта тишины, писк высокой ноты, и в затихший было эфир прорывается голос:
— Антон, а ты есть?
— Да. Здесь я.
— Порядок. Валим, ребята, — напряжение снято.
— Как считаешь, успели? — говорящий волнуется, он не уверен.
Через секунду я отодвину дверь, и тогда в сознание рев ворвется лавиной. Сирена взахлеб споет о тревоге, а потом, будто бы поперхнувшись, за ненадобностью смолкнет.
Секунда ушла. Мгновение — и я уже мчусь в лабиринте коридоров, задыхаясь и не чувствуя стыда. Рефлексы подсказывают каждый поворот. В ванной комнате хлещет вода, мокрый след увязался за мною.
Командный отсек, пульт связиста. Я успею, я прокричу:
— Рокот, подожди!
— Катя?
На пол стекает вода, бешено колотится сердце. Почти не дыша, я застыла в полукруге бездушных машин, ощущая себя лишней, ненужной, случайной. Тишина. Только в центре опустевшего зала голографический экран, ионизируя воздух, потрескивает чуть слышно. А за окном, мерцая, тусклый огонек уносится всё дальше, прочь от мутно-красной карликовой звезды. Холодно.
Мне нужно пойти за одеждой, оторвать взгляд от мертвого пейзажа за окном, повернуться к нему спиной и открыть дверь. Я буду долго стоять у проема, вслушиваться в гулкое блуждание кислорода в вентиляционных шахтах и уговаривать себя, что за дверью нет никого. Сейчас я пойду. Я верю, я знаю, я убеждена, что некогда переполненная колонистами база встретит меня безмятежностью, покоем, личными вещами, брошенными и растоптанными в суматохе. Так и есть: только я, шорох распахивающихся дверей и неровный ритм хлюпанья босых ног.
Я натяну форму на мокрое тело и двинусь в обратный путь. Будто под скорлупой, укроюсь в куполе командного отсека и замру, словно в соломинку вцепившись в последние слова, посланные с убегающего корабля: «Я за тобой вернусь. Слышишь. Я за тобой вернусь!» Я поверю.
Рокот, я дождусь.
Но Рокот молчит. А я уже вижу, как черная пыль вздымается у базы. Я это вижу. Рокот, пожалуйста, вернись.
Планета несется сквозь пустоту, опускаются сумерки. В этом крохотном, стремительно вращающемся мирке минут через двадцать снова наступит рассвет, а я считаю секунды. Жду, когда пульт оживет, и динамики скажут: «Говорит Рокот. Прием».
— Я на «Птенчике». Меня кто-нибудь слышит? — мужской голос неожиданно прервал тишину.
Кольнуло сердце. Придя в себя, я отозвалась тихонько:
— Я слышу.
— База? Где все? Заберите меня отсюда, — человек с Птенчика встревожен.
— Птенчик, — произнесла я с горькой радостью, едва ли не со злорадством. Теперь, по крайней мере, я не одна.
— Птенчик, нас забыли.
Тот, кого я прозвала Птенчиком, выругался в эфир, но, смутившись, затих. Я молчала в ответ и слушала, как нервно он дышит, будто в резонансе со мной.
— Я не хочу оставаться, — мой голос задрожал. В отчаянии я взмолилась о помощи к незнакомому человеку, оказавшемуся на орбитальной станции, почти в той же ситуации, что и я.
— Птенчик, помоги. Скажи, что мне делать?
— Катерина, — он произнес мое имя.
— Ты думаешь, о нас помнят?
Корабль Рокота уносится вдаль. Но что, если он не успеет?
— Я точно знаю. Он вернется, он обещал.
— Вот видишь, — голос Птенчика стал вкрадчивым.
— Не думай о плохом, не думай о сейчас, вспомни о приятном, и страх уйдет. Поверь мне.
Сумерки сменяются чернотой. Тьма окутывает, и едва удается разобрать, клубится ли пыль за окном.
Страница 1 из 5
