Чужая пыль

— Выбрось из памяти сейчас, выбрось, выбрось… Думай о прошлом, о том, когда тебе было хорошо. Думай… — Хорошо, — согласилась я и раскрыла шкатулку воспоминаний. В сознании замелькали образы, выискивая в памяти светлые мгновения, словно маячки.

— Я всегда мечтала стать звездой, — думаю, мой собеседник на «Птенчике» улыбнулся.

— Я серьезно.

— Я знаю, — заверил он, — расскажи.

Я выбрала кусочек ранней юности — один из тех неприметных дней, когда от нечего делать, включала домашнее лазерное шоу, надевала лучший наряд и пела. Голографические поклонники визжали в восторге, к моим ногам летели цветы, на платье сыпались блёстки. Поймав в зеркале свое отражение, я вздохнула… Это не блёстки.

— Ты слушаешь, Птенчик? — мне показалось, ветерок пронесся по волосам.

— Продолжай, — просит собеседник.

— Пой. Я тебя слышу.

Экран сияет мягким сиреневым цветом, по нему бегут цифры. Казалось бы, что они могут значить, но цифры пугают.

— Ты хорошо меня слышишь? — задаю я вопрос и с надеждой слушаю тишину; я так хочу остаться без ответа.

Почти что влезая в окно, над базой сгущается тьма. Мне не выбраться.

— Да, Катерина.

— «Птенчик» уходит, — мои слова должны выражать сожаление, но голос дрожит.

— Связь скоро прервется.

— Две тысячи пятый, — безошибочно определяет мой собеседник. Треск, шорох и хрипы. Слов не разобрать. Но бесстрастные свидетели — ушедшие секунды — всё равно не поверят. Они мне нашептали: «Птенчик» скрылся за горизонтом две минуты назад«.»

Всё, Рокот, не возвращайся, не надо.

— Катерина, — донеслось из динамиков, едва компьютер вновь принял сигнал.

— Рада, что ты снова со мной, — вру бесстыдно.

Пустота, резкие движения глаз. Пыль за окном и неизвестность за дверью.

— Расскажи еще, — просит Птенчик.

— Зачем? — облизываю пересохшие губы и с отчаянием загнанного зверя хочу понять — зачем?

Столб пыли взметнулся с земли и сполз по стеклу черной змейкой.

— Чтобы не было страшно, — резонно замечает Птенчик.

— Лучше расскажи.

— Конечно, — поспешно отзываюсь. В голове беспорядок мысли, а путей отступления нет.

— Я совсем еще крошка, — начинаю рассказ, и пыль за окном оседает.

— Лето, полдень, жара… Июльское солнце висело почти над головой, но ухитрялось слепить глаза. Девочка лет девяти в чистеньком ситцевом платье недовольно прищурилась; поморщив нос, поглядела на солнце и бесстрашно полезла на забор. От частых визитов он давно покосился, почти погрузившись в соседский укроп. Бабушка, если увидит, снова будет бурчать, зато какой вид отсюда! Хорошо. Девочка удобно уселась.

Вон там, под яблоней-дичкой, из досок и одеял она с мальчишками строит дом. А там, в бурьяне на склоне, ее огород: рядок редиски и горький перец. Рядом тонюсенький ручеек огибает неровности и впадает в речку, а за речкой лес. А это Сонька — соседская корова. Можно сорвать лопуховый лист и сунуть ей к самому носу. Сонька с благодарностью примет угощение и щекотно коснется ладошки шершавым языком. А еще у нее теленок — смешню-ю-ючий.

— Ка-а-тю-ю-шка! — внимание отвлек бабушкин голос.

— Катерина, — вкрадчиво поинтересовался кто-то.

— Ты где?

Девочка повернула голову и с прищуром оглядела окрестность — дед Василий починял телегу, его племянник колол дрова. Тряхнув косичками, девочка отвернулась.

— А ну слазь, проказница, забор поломаешь.

— Где ты? — настойчиво прозвучало издалека.

Речка у нас самая лучшая. Вода в ней теплая и прозрачная — даже отсюда камешки видны. А за речкой лес… Крепкие руки обхватили за талию и стянули ребенка с загородки.

— Не слышала разве? Я ж тебя звала. Солнышко ты мое, — мозолистая ладонь потрепала по голове.

— Идем в хату, обедать пора. Борщик.

Облизнувшись, как кот от домашней сметаны, девочка зашагала к дому. На полпути она обернулась, и, упрямо щурясь, показала язык. Бабушка вела ее за собой и крепко держала за руку. Второго тысячелетия шел последний год.

Тянутся в тишине секунды, наступает рассвет. Неохотно я возвращаюсь в реальность и понимаю — ко мне прикасаются, гладят. Иногда кажется — нечто проникает внутрь, пытается нащупать невидимые нити, натыкается на препятствия, одергивается, но не отступает, ищет.

Птенчик нарушает молчание:

— Где ты была?

Я сжимаюсь и сколько возможно тяну с ответом. Прямой видимости остаются считанные мгновения.

— «Птенчик» уходит, — облегченно выдыхаю.

— Ответь, Катерина, — с нажимом произносит собеседник.

— Ответь мне, — и острые щупы вонзаются больнее.

— Мы ведь друзья, — мерещится, что комок слизи, как чей-то язык, блуждает под кожей.

Я брезгливо дернулась, не выдержала и взорвалась:

— Ты слышал, что я сказала!?