Внешние звуки отрезаны матовой толщей стекла. Мне не узнать, что вдали незримо мечутся тени, не услышать, как голоса будоражат эфир, перекрывают друг друга, кричат.
Добавить в моё избранное
13 мин, 53 сек 9150
«Птенчик» ушел. Связи нет!
Эфир недовольно выдал обрывки фраз в ответ, зашипел и затих. Сознания достигло лишь едва различимое:
— Жди.
Выторгованные минуты улетают.
— Катя, — мое имя голосом Птенчика звучит как приговор, а Рокота нет и следа.
— Не обижайся. Я просто хочу, чтобы мы стали ближе.
Ветерок ласкает спину, бежит по волосам.
— Нет! — я вскакиваю с места и бросаюсь к окну. Одна мысль довлеет над прочими — спасаться, бежать.
— Вернись, Катерина. Говори со мной.
Мне почти не видно, что творится вне базы, я не знаю, что лучше — слушать баюкающий голос или выйти наружу и кинуться в кратер.
В воздух взметается пыль. Черное бурлит на черном, собирается в клубок, зависает. Нас разделяет немногим более метра пространства и герметично закрытое окно. Ворох, извиваясь, притягивает взгляд, манит и вдруг, сорвавшись, не замечая преграды, проходит сквозь.
Испугаться и отступить я не успела. Туча окутала — и на мгновенье я ослепла.
Ровный, спокойный баритон:
— Всё в порядке, Катя? Вернись. Мы поговорим.
— Веселье, музыка, дискотека, — выплескиваю я, мне нужно совсем немного, чтоб отдышаться.
— Продолжай.
— Обычная вечеринка, стильный клуб, — дышать становится легче, но горло сдавливает, едва взглянешь, как черные хлопья беспрепятственно влетают в окно, словно проходят через дырявое сито. Сухой черный дождь струится с потолка. Видимость скорлупы рухнула.
Как реквием внутри песочных часов зазвучали мои слова:
— Я любила танцы, все эти новомодные штучки: искусственные облака и гравитацию под ноль. В тот раз я нервничала; волновалась, чтобы мой парень не заметил, что туфли у меня в пыли… Молодежь разбивалась на пары и, легонько подпрыгнув, отрывалась от пола. Я одернула руки и отстранилась.
— В чем дело, Кать? — партнер по танцу, удивившись, выпустил меня.
Я осматриваюсь и вспоминаю, вспоминаю, вспоминаю… — Это не мое, — я задергалась и запаниковала.
— Всё было не так.
Медленно кружась, я опускалась на танцплощадку. Я вглядывалась в лица друзей, случайных посетителей дискобара, людей близких и практически незнакомых. Кто? Взгляд выхватил молодого человека, обнявшего расползающееся темное крошево, отдаленно напоминавшее женский силуэт.
— Таня! Там была Таня, — я кричала, не осознавая точно, в воспоминаниях ли я нахожусь или наяву.
— Да брось ты, — подал голос Птенчик.
— Ее не было. Ты просто забыла, — и с издевкой и уверенностью добавил.
— Ты ее забыла.
Я вынырнула. Здесь, в реальности командный отсек, как прежде, пустовал. Не чувствами, не рассудком, но ощущалось, как вязкая жижа, словно черное переваренное желе, ввинчивается в сознание. Парализующий скрежет — не то хор ломающихся подпорок, не то безмолвный крик внутреннего я.
Голос Птенчика воркует:
— Говори. Расскажи без утайки. Например, о том парне с татуировкой, в черной майке, вон там в углу.
— Его нет, — еще секунду назад я могла поклясться в этом.
— Его не было.
Ничтожно малая гравитация тянула к земле. Я опускалась медленно, почти незаметно. И в том углу, нет, теперь в другом, в этом, я видела юношу. Коренастого или высокого, с длинными волосами или стриженного под бокс. Образы мелькали, сначала неясные, смутные, они затвердевали. Я не слышала звуков, но губы того человека шептали:
— Был, Катя. Ты вспомни, ты представь.
Здесь, в прошлом, из меня словно вытекала черная гуща. Я снижалась, и полированный пол танцплощадки сменялся черным отваром. Ноги вот-вот обуются в пыль.
— Был! Есть! — согласилась я.
База. Настоящее. Испарина. Сквозь глаза, сквозь пальцы течет субстанция неосязаемая, чуждая, нематериальная.
— Две тысячи восьмой, апрель… — словно заклинание, Птенчик нашептывает дату, — девятнадцать секунд… Шатаясь, я выбралась из танцевального зала, в дамской комнате нащупала умывальник, окатила себя водой. Не в силах терпеть, я завыла и принялась расцарапывать лицо.
Отмыться, выцарапать… Но Птенчик слышен и здесь:
— Еще, Катя. Еще!
Я металась по коридорам базы и в закоулках воспоминаний. Всплывали в памяти дни, минуты и мельчайшие эпизоды. Возврат в мое первое откровение — к неизменному восторгу поклонников, цветам, и к своему отражению. Угольно-черными блестками устлан наряд.
А вот домик в звездной глуши — я так давно мечтала о нем. Нет. Стоп. Там Рокот, туда нельзя. И я не медля вспоминаю другое: старых друзей и одиночную прогулку возле сверхновой. Я затеряюсь здесь.
— Кого-нибудь ждешь? — осведомляется всевидящий Птенчик.
Пыль на зеркале. Я не удивлена, я помню.
— Жду, — соглашаюсь я и послушно впускаю гостя в каюту. Входит юноша с татуировкой на плече, и наши губы сливаются в поцелуе, сухие потрескавшиеся губы, а на губах пыль.
Эфир недовольно выдал обрывки фраз в ответ, зашипел и затих. Сознания достигло лишь едва различимое:
— Жди.
Выторгованные минуты улетают.
— Катя, — мое имя голосом Птенчика звучит как приговор, а Рокота нет и следа.
— Не обижайся. Я просто хочу, чтобы мы стали ближе.
Ветерок ласкает спину, бежит по волосам.
— Нет! — я вскакиваю с места и бросаюсь к окну. Одна мысль довлеет над прочими — спасаться, бежать.
— Вернись, Катерина. Говори со мной.
Мне почти не видно, что творится вне базы, я не знаю, что лучше — слушать баюкающий голос или выйти наружу и кинуться в кратер.
В воздух взметается пыль. Черное бурлит на черном, собирается в клубок, зависает. Нас разделяет немногим более метра пространства и герметично закрытое окно. Ворох, извиваясь, притягивает взгляд, манит и вдруг, сорвавшись, не замечая преграды, проходит сквозь.
Испугаться и отступить я не успела. Туча окутала — и на мгновенье я ослепла.
Ровный, спокойный баритон:
— Всё в порядке, Катя? Вернись. Мы поговорим.
— Веселье, музыка, дискотека, — выплескиваю я, мне нужно совсем немного, чтоб отдышаться.
— Продолжай.
— Обычная вечеринка, стильный клуб, — дышать становится легче, но горло сдавливает, едва взглянешь, как черные хлопья беспрепятственно влетают в окно, словно проходят через дырявое сито. Сухой черный дождь струится с потолка. Видимость скорлупы рухнула.
Как реквием внутри песочных часов зазвучали мои слова:
— Я любила танцы, все эти новомодные штучки: искусственные облака и гравитацию под ноль. В тот раз я нервничала; волновалась, чтобы мой парень не заметил, что туфли у меня в пыли… Молодежь разбивалась на пары и, легонько подпрыгнув, отрывалась от пола. Я одернула руки и отстранилась.
— В чем дело, Кать? — партнер по танцу, удивившись, выпустил меня.
Я осматриваюсь и вспоминаю, вспоминаю, вспоминаю… — Это не мое, — я задергалась и запаниковала.
— Всё было не так.
Медленно кружась, я опускалась на танцплощадку. Я вглядывалась в лица друзей, случайных посетителей дискобара, людей близких и практически незнакомых. Кто? Взгляд выхватил молодого человека, обнявшего расползающееся темное крошево, отдаленно напоминавшее женский силуэт.
— Таня! Там была Таня, — я кричала, не осознавая точно, в воспоминаниях ли я нахожусь или наяву.
— Да брось ты, — подал голос Птенчик.
— Ее не было. Ты просто забыла, — и с издевкой и уверенностью добавил.
— Ты ее забыла.
Я вынырнула. Здесь, в реальности командный отсек, как прежде, пустовал. Не чувствами, не рассудком, но ощущалось, как вязкая жижа, словно черное переваренное желе, ввинчивается в сознание. Парализующий скрежет — не то хор ломающихся подпорок, не то безмолвный крик внутреннего я.
Голос Птенчика воркует:
— Говори. Расскажи без утайки. Например, о том парне с татуировкой, в черной майке, вон там в углу.
— Его нет, — еще секунду назад я могла поклясться в этом.
— Его не было.
Ничтожно малая гравитация тянула к земле. Я опускалась медленно, почти незаметно. И в том углу, нет, теперь в другом, в этом, я видела юношу. Коренастого или высокого, с длинными волосами или стриженного под бокс. Образы мелькали, сначала неясные, смутные, они затвердевали. Я не слышала звуков, но губы того человека шептали:
— Был, Катя. Ты вспомни, ты представь.
Здесь, в прошлом, из меня словно вытекала черная гуща. Я снижалась, и полированный пол танцплощадки сменялся черным отваром. Ноги вот-вот обуются в пыль.
— Был! Есть! — согласилась я.
База. Настоящее. Испарина. Сквозь глаза, сквозь пальцы течет субстанция неосязаемая, чуждая, нематериальная.
— Две тысячи восьмой, апрель… — словно заклинание, Птенчик нашептывает дату, — девятнадцать секунд… Шатаясь, я выбралась из танцевального зала, в дамской комнате нащупала умывальник, окатила себя водой. Не в силах терпеть, я завыла и принялась расцарапывать лицо.
Отмыться, выцарапать… Но Птенчик слышен и здесь:
— Еще, Катя. Еще!
Я металась по коридорам базы и в закоулках воспоминаний. Всплывали в памяти дни, минуты и мельчайшие эпизоды. Возврат в мое первое откровение — к неизменному восторгу поклонников, цветам, и к своему отражению. Угольно-черными блестками устлан наряд.
А вот домик в звездной глуши — я так давно мечтала о нем. Нет. Стоп. Там Рокот, туда нельзя. И я не медля вспоминаю другое: старых друзей и одиночную прогулку возле сверхновой. Я затеряюсь здесь.
— Кого-нибудь ждешь? — осведомляется всевидящий Птенчик.
Пыль на зеркале. Я не удивлена, я помню.
— Жду, — соглашаюсь я и послушно впускаю гостя в каюту. Входит юноша с татуировкой на плече, и наши губы сливаются в поцелуе, сухие потрескавшиеся губы, а на губах пыль.
Страница 3 из 5
