Внешние звуки отрезаны матовой толщей стекла. Мне не узнать, что вдали незримо мечутся тени, не услышать, как голоса будоражат эфир, перекрывают друг друга, кричат.
Добавить в моё избранное
13 мин, 53 сек 9155
Я задыхаюсь.
Память сводит с ума. Звучит музыка, а мне слышен лишь Птенчик.
— Я был, — непрестанно твердит его голос, и прошлое превращается в быль… В пыль.
Субстанция жадно один за другим заглатывает куски воспоминаний. А хочешь — вот Катюшка в шубке, в варежках и обмотанная шарфом. Мороз кусает щеки, страшно мерзнет язык, но упрямая девчонка домой не спешит. Доносится шум застолья, звуки хлопушек и смех. Льдом скован ручей — красотища. В неярком свете сорокаваттки кружится искристый снег.
— Где ты?
— На Земле, — сознаюсь я.
Птенчик ворчит недовольно. Нескончаемым потоком сыпется пыль, забивается в горло. В кашле я корчусь на полу.
Птенчик повторяет:
— Где ты?
— Прошлое тысячелетие, — отхаркавшись, прошипела я.
— Для тебя это слишком давно.
— Там всё не так, — соглашается Птенчик.
— Хочу туда.
Катюшка, зажмурившись, пританцовывает от холода и показывает язык. Остается две минуты — и второму тысячелетию конец.
Мерзость расползается по вскрытым воспоминаниям. На волосы сыпется пыль, словно пепел. Горит свет красной звезды — рожден новый день.
— База. База. Это Рокот. База, ты меня слышишь? С тобой всё в порядке? Катька, ответь.
В кожу втекает смола. Поднимаясь по позвоночнику, вдоль шеи, уходит в глубины сознания.
— Что ж ты так долго? — шепчу без надежды.
— Рокот, зачем же сейчас?
Птенчик не смог, не сумел не просочиться сквозь грань тысячелетия. А теперь? Высший разум, если ты есть, помоги решиться на худшую подлость, позволь мне предать себя. Катюшка, прости.
Я потянулась к пульту — пусть всё завершится.
— Птенчик, — позвала я, хотя машина твердит — связи нет.
— Птенчик, ответь. Я знаю, ты меня слышишь.
Эфир сначала молчал, будто в отместку за ничтожные попытки оттянуть неизбежность. Но вот зверь, поселившийся в прошлом, шевельнулся. Отголоски его движений я ощутила как растянувшуюся на годы память о боли и тошноте. Монстр, распластавшийся во времени и пространстве, потек вглубь былого, в точку соприкосновения. В такт движениям резалось в память новое, раскуроченное прошлое.
— Катенька, — шепот из динамиков выдернул из забытья.
— Ка-а-тю-ю-шка.
Мой ответ, мое поражение уместились в единственном слове:
— Да.
Я двигалась к детству, я вспоминала… Двухтысячный год, январь, первое.
Привычно першило в горле. Я закашлялась; выбравшись из постели, протерла ладошкой окно. Сквозь копоть пробился луч и осветил напоминающую пожарище комнату. Редко где под неровными черными буграми угадывались вещи, игрушки, коробки с дисками. От въевшейся пыли голограммки давно не читались, а ведь еще вчера был бабушкин дом и Земля. Я вытащила из-под подушки любимый мультик, очистила коробочку от грязи, обняла ее и сунула обратно. А потом сосредоточилась, уселась на краешек кровати и представила мальчишку напротив себя. Черный дым в полумраке легко превращался в навязанный образ. Какое-то время он жадно таращился, а потом взял меня за руку и предложил:
— Пойдем в прошлое.
И ведомыми лишь мне тропинками мы двинулись в путь. Из мрака заваленной пылью комнаты сквозь чистый снег, сквозь новогодний вечер, туда, где полнится светом река, где пахнет сеном.
Разреженный воздух туманит восприятие — сейчас так и нужно. На перилах у посадочной площадки с равнодушием наблюдаю, как карлик восходит и красит всё без разбору в багровый цвет. Временами налетают порывы — и песчинки вперемешку с мелкими камнями мчат наперегонки. Ветер путает волосы, черной поземкой разбегается пыль. Но ветер — это всего лишь ветер, а пыль — только пыль.
След корабля прорезает небо. Очень скоро Рокот появится здесь.
— Как ты? — скажет он с теплотою.
Пряча лицо, отвечу устало:
— Я его отвела.
Напоследок я пну кучку пыли, некогда враждебной, примитивно-разумной, и разотру ногой. Здесь для меня всё закончилось.
— Рокот, вызывает центральная, — с красным карликом нас разделяют парсеки пути.
— Обнаружен еще один сгусток в секторе Д-6. Нужен оперативник.
Рокот сжимает кулаки, скашивает виноватый взгляд на меня и пытается перечить:
— Вы же обещали минимум неделю отдыха.
— Знаю, Рокот, — будто извиняясь, вышедший на связь человек держит паузу и повторяет.
— Нужен оперативник.
Умиротворяющий звездный поток, запредельная скорость.
— Я не могу, Сереженька, я больше не могу, — хотелось спрятаться в уголке, обнять коленки и заплакать.
— Ну-ну, моя девочка. Всё хорошо.
— Рокот коснулся губами свежих царапин на моем лице.
— Он верит, он уходит.
В моих воспоминаниях пыль. Поцелуи со вкусом мокрого асфальта. И отчаянный бег нагишом по пустым коридорам лишь для того, чтоб услышать: «Я за тобой вернусь».
Память сводит с ума. Звучит музыка, а мне слышен лишь Птенчик.
— Я был, — непрестанно твердит его голос, и прошлое превращается в быль… В пыль.
Субстанция жадно один за другим заглатывает куски воспоминаний. А хочешь — вот Катюшка в шубке, в варежках и обмотанная шарфом. Мороз кусает щеки, страшно мерзнет язык, но упрямая девчонка домой не спешит. Доносится шум застолья, звуки хлопушек и смех. Льдом скован ручей — красотища. В неярком свете сорокаваттки кружится искристый снег.
— Где ты?
— На Земле, — сознаюсь я.
Птенчик ворчит недовольно. Нескончаемым потоком сыпется пыль, забивается в горло. В кашле я корчусь на полу.
Птенчик повторяет:
— Где ты?
— Прошлое тысячелетие, — отхаркавшись, прошипела я.
— Для тебя это слишком давно.
— Там всё не так, — соглашается Птенчик.
— Хочу туда.
Катюшка, зажмурившись, пританцовывает от холода и показывает язык. Остается две минуты — и второму тысячелетию конец.
Мерзость расползается по вскрытым воспоминаниям. На волосы сыпется пыль, словно пепел. Горит свет красной звезды — рожден новый день.
— База. База. Это Рокот. База, ты меня слышишь? С тобой всё в порядке? Катька, ответь.
В кожу втекает смола. Поднимаясь по позвоночнику, вдоль шеи, уходит в глубины сознания.
— Что ж ты так долго? — шепчу без надежды.
— Рокот, зачем же сейчас?
Птенчик не смог, не сумел не просочиться сквозь грань тысячелетия. А теперь? Высший разум, если ты есть, помоги решиться на худшую подлость, позволь мне предать себя. Катюшка, прости.
Я потянулась к пульту — пусть всё завершится.
— Птенчик, — позвала я, хотя машина твердит — связи нет.
— Птенчик, ответь. Я знаю, ты меня слышишь.
Эфир сначала молчал, будто в отместку за ничтожные попытки оттянуть неизбежность. Но вот зверь, поселившийся в прошлом, шевельнулся. Отголоски его движений я ощутила как растянувшуюся на годы память о боли и тошноте. Монстр, распластавшийся во времени и пространстве, потек вглубь былого, в точку соприкосновения. В такт движениям резалось в память новое, раскуроченное прошлое.
— Катенька, — шепот из динамиков выдернул из забытья.
— Ка-а-тю-ю-шка.
Мой ответ, мое поражение уместились в единственном слове:
— Да.
Я двигалась к детству, я вспоминала… Двухтысячный год, январь, первое.
Привычно першило в горле. Я закашлялась; выбравшись из постели, протерла ладошкой окно. Сквозь копоть пробился луч и осветил напоминающую пожарище комнату. Редко где под неровными черными буграми угадывались вещи, игрушки, коробки с дисками. От въевшейся пыли голограммки давно не читались, а ведь еще вчера был бабушкин дом и Земля. Я вытащила из-под подушки любимый мультик, очистила коробочку от грязи, обняла ее и сунула обратно. А потом сосредоточилась, уселась на краешек кровати и представила мальчишку напротив себя. Черный дым в полумраке легко превращался в навязанный образ. Какое-то время он жадно таращился, а потом взял меня за руку и предложил:
— Пойдем в прошлое.
И ведомыми лишь мне тропинками мы двинулись в путь. Из мрака заваленной пылью комнаты сквозь чистый снег, сквозь новогодний вечер, туда, где полнится светом река, где пахнет сеном.
Разреженный воздух туманит восприятие — сейчас так и нужно. На перилах у посадочной площадки с равнодушием наблюдаю, как карлик восходит и красит всё без разбору в багровый цвет. Временами налетают порывы — и песчинки вперемешку с мелкими камнями мчат наперегонки. Ветер путает волосы, черной поземкой разбегается пыль. Но ветер — это всего лишь ветер, а пыль — только пыль.
След корабля прорезает небо. Очень скоро Рокот появится здесь.
— Как ты? — скажет он с теплотою.
Пряча лицо, отвечу устало:
— Я его отвела.
Напоследок я пну кучку пыли, некогда враждебной, примитивно-разумной, и разотру ногой. Здесь для меня всё закончилось.
— Рокот, вызывает центральная, — с красным карликом нас разделяют парсеки пути.
— Обнаружен еще один сгусток в секторе Д-6. Нужен оперативник.
Рокот сжимает кулаки, скашивает виноватый взгляд на меня и пытается перечить:
— Вы же обещали минимум неделю отдыха.
— Знаю, Рокот, — будто извиняясь, вышедший на связь человек держит паузу и повторяет.
— Нужен оперативник.
Умиротворяющий звездный поток, запредельная скорость.
— Я не могу, Сереженька, я больше не могу, — хотелось спрятаться в уголке, обнять коленки и заплакать.
— Ну-ну, моя девочка. Всё хорошо.
— Рокот коснулся губами свежих царапин на моем лице.
— Он верит, он уходит.
В моих воспоминаниях пыль. Поцелуи со вкусом мокрого асфальта. И отчаянный бег нагишом по пустым коридорам лишь для того, чтоб услышать: «Я за тобой вернусь».
Страница 4 из 5
