Город детства душит в объятьях. В котловине среди заставы гор колышется студень выхлопов — дышать нечем. Плюс тридцать в тени…
Добавить в моё избранное
14 мин, 20 сек 3668
И я, наконец, испугалась.
Это был бы не крик — вопль, и будь мы по ту сторону зеркала, наверное, проснулась бы вся улица. А по эту лишь воздух бесшумно рвался через гортань, мучительно напряглись связки, но отражение матери продолжало спать. Меня услышала только жезтырнак. Странно взглянула и опустила подушку. А я прыгнула к трюмо, выбросив вперед руки, и проскочила сквозь него — только фиолка духов упала со стеклянным стуком.
— Ксения?
Калитка заперта от честных людей — на проволочное кольцо. А впрочем, кто сюда полезет? Разве что отчаянная пацанва в поисках острых ощущений, но им и калитка не надобна — если надо, махнут через забор. Снимаю кольцо, дёргаю ручку. Старые петли просели, подгнившие доски впились в траву — удаётся приоткрыть только узенькую щёлку. Мне хватает. Дорожка из плитняка совсем заросла, скорее угадывается, чем виднеется, а я нащупываю в кармане ключ.
(Войти?) Три ступеньки. Один, два, три — сгорела? Жива! Я жива, а иные умерли. Адиля так и не нашли. Ты ведь ходил сюда, Адиль?
Вот — проходная комната, мы называли её «большой». Дивана, на котором лежала когда-то задушенная мать, нет. Его сменил другой, где много позже соседи нашли мою зарезанную бабушку. После смерти матери отец увёз меня в Россию, но бабушка не хотела покинуть город, которой строил мой прадед. Она жила в этом доме.
Посреди комнаты оставлен обеденный стол, на нём — седое одеяло пыли со следами крохотных лап, мышиным помётом и погрызенной церковной свечкой. Тюль на окнах — в аспидных пятнах плесени. Трюмо завешено старым покрывалом. Зачем? Девять дней истекли пять лет назад. Что было — уплыло, призраки истлели, страхи песком рассыпались в психиатрических кабинетах («истерический психоз… бегство в болезнь… синдром бредоподобных фантазий… сомнамбулизм»…), — ничего больше нет. Я сдёргиваю покрывало.
Они все там. За спиной моего отражения. У матери — фиолетовое лицо, веки — в красных точках кровоподтёков. У бабушки вспорото горло, спеклись губы, она бела, как вершина Талгара. Адиль как-то странно изломан, из ноздрей тянется густая кровянка. Теперь-то ты веришь, Адиль, что это не я убила свою мать?
Тишина. Такая чёрная глухая тишина может быть только в могиле. Все трое глядят на меня мёртвыми глазами, их губы начинают синхронно шевелиться, невнятно артикулировать. Я не слышу. Не понимаю! Медленней! Губы собираются воронкой («у»…), округляются багровыми провалами («хо»…), раздвигаются в узкую расщелину («ди»…) — у… хо… ди… у-хо-ди… Уходи! У моего отражения глаза затекают патокой, приподнимаются скулы, короткие волосы быстро растут, темнеют, и вот уже почти… — Ксения?
Стоптанная сандалия — через меловые границы «классиков» — один, два, три — хоп!
— Ксюх! Ксю-юх! Бежим купаться!
(Нет! Нет! Нет!) Хр… тапсырысты?абылда… хр-р… еркін… Кажется, я едва не свалилась в обморок от духоты, а может, обморок и был. Нога уже не болела, такси более-менее шустро двигалось по проспекту Рыскулова.
Что я здесь делаю? Разве не рассыпались мои страхи песком по психиатрическим кабинетам? Разве не расставлены они по полкам, не наклеены на них бумажные ярлычки? Акцентуированная личность. Истерический психоз. Бредоподобные фантазии… Полка один, литера «М» — мать. Я убила её в сомнамбулическом трансе, сонную придавила подушкой. Меня долго лечили.
Полка два, литера «А» — Адиль. Пока временно пустовал наш дом, он пробрался туда, глупый мальчик, в жизни которого не было настоящего страха. Хотел увидеть жезтырнак. Куда подевался потом — никто не знает. Может, побежал на Улькен Алматы и утонул. Течение сильное.
Полка три, литера «Б» — бабушка. Пять лет назад какой-то укурок влез ночью через окно, перерезал ей горло, перевернул весь дом — наверное, искал деньги.
Зачем я туда еду? Мёртвых с кладбища не носят — хорошая поговорка. Ещё лучше — не трогай лиха, пока оно тихо.
Таксист замусоленным платком вытирает шею — жара невыносима даже для местных. Трогаю его плечо, на смеси русских и английских слов объясняю: поехали назад, ин хотэль, андестенд? Под стрёкот рации (хр… хр-р… тезден… хр… мында кептеме) он что-то бормочет, на перекрёстке разворачивает машину. За стеклом — знакомые здания, скверы, фонтаны плывут в окружении нагловатых молодых строений. Исчезают позади, не узнавая меня. Я складываю в уме прозаическое: «Продам дом на Рыскулова, угол Петрова, две комнаты, большая кухня, вода, свет, газ»…
Это был бы не крик — вопль, и будь мы по ту сторону зеркала, наверное, проснулась бы вся улица. А по эту лишь воздух бесшумно рвался через гортань, мучительно напряглись связки, но отражение матери продолжало спать. Меня услышала только жезтырнак. Странно взглянула и опустила подушку. А я прыгнула к трюмо, выбросив вперед руки, и проскочила сквозь него — только фиолка духов упала со стеклянным стуком.
— Ксения?
Калитка заперта от честных людей — на проволочное кольцо. А впрочем, кто сюда полезет? Разве что отчаянная пацанва в поисках острых ощущений, но им и калитка не надобна — если надо, махнут через забор. Снимаю кольцо, дёргаю ручку. Старые петли просели, подгнившие доски впились в траву — удаётся приоткрыть только узенькую щёлку. Мне хватает. Дорожка из плитняка совсем заросла, скорее угадывается, чем виднеется, а я нащупываю в кармане ключ.
(Войти?) Три ступеньки. Один, два, три — сгорела? Жива! Я жива, а иные умерли. Адиля так и не нашли. Ты ведь ходил сюда, Адиль?
Вот — проходная комната, мы называли её «большой». Дивана, на котором лежала когда-то задушенная мать, нет. Его сменил другой, где много позже соседи нашли мою зарезанную бабушку. После смерти матери отец увёз меня в Россию, но бабушка не хотела покинуть город, которой строил мой прадед. Она жила в этом доме.
Посреди комнаты оставлен обеденный стол, на нём — седое одеяло пыли со следами крохотных лап, мышиным помётом и погрызенной церковной свечкой. Тюль на окнах — в аспидных пятнах плесени. Трюмо завешено старым покрывалом. Зачем? Девять дней истекли пять лет назад. Что было — уплыло, призраки истлели, страхи песком рассыпались в психиатрических кабинетах («истерический психоз… бегство в болезнь… синдром бредоподобных фантазий… сомнамбулизм»…), — ничего больше нет. Я сдёргиваю покрывало.
Они все там. За спиной моего отражения. У матери — фиолетовое лицо, веки — в красных точках кровоподтёков. У бабушки вспорото горло, спеклись губы, она бела, как вершина Талгара. Адиль как-то странно изломан, из ноздрей тянется густая кровянка. Теперь-то ты веришь, Адиль, что это не я убила свою мать?
Тишина. Такая чёрная глухая тишина может быть только в могиле. Все трое глядят на меня мёртвыми глазами, их губы начинают синхронно шевелиться, невнятно артикулировать. Я не слышу. Не понимаю! Медленней! Губы собираются воронкой («у»…), округляются багровыми провалами («хо»…), раздвигаются в узкую расщелину («ди»…) — у… хо… ди… у-хо-ди… Уходи! У моего отражения глаза затекают патокой, приподнимаются скулы, короткие волосы быстро растут, темнеют, и вот уже почти… — Ксения?
Стоптанная сандалия — через меловые границы «классиков» — один, два, три — хоп!
— Ксюх! Ксю-юх! Бежим купаться!
(Нет! Нет! Нет!) Хр… тапсырысты?абылда… хр-р… еркін… Кажется, я едва не свалилась в обморок от духоты, а может, обморок и был. Нога уже не болела, такси более-менее шустро двигалось по проспекту Рыскулова.
Что я здесь делаю? Разве не рассыпались мои страхи песком по психиатрическим кабинетам? Разве не расставлены они по полкам, не наклеены на них бумажные ярлычки? Акцентуированная личность. Истерический психоз. Бредоподобные фантазии… Полка один, литера «М» — мать. Я убила её в сомнамбулическом трансе, сонную придавила подушкой. Меня долго лечили.
Полка два, литера «А» — Адиль. Пока временно пустовал наш дом, он пробрался туда, глупый мальчик, в жизни которого не было настоящего страха. Хотел увидеть жезтырнак. Куда подевался потом — никто не знает. Может, побежал на Улькен Алматы и утонул. Течение сильное.
Полка три, литера «Б» — бабушка. Пять лет назад какой-то укурок влез ночью через окно, перерезал ей горло, перевернул весь дом — наверное, искал деньги.
Зачем я туда еду? Мёртвых с кладбища не носят — хорошая поговорка. Ещё лучше — не трогай лиха, пока оно тихо.
Таксист замусоленным платком вытирает шею — жара невыносима даже для местных. Трогаю его плечо, на смеси русских и английских слов объясняю: поехали назад, ин хотэль, андестенд? Под стрёкот рации (хр… хр-р… тезден… хр… мында кептеме) он что-то бормочет, на перекрёстке разворачивает машину. За стеклом — знакомые здания, скверы, фонтаны плывут в окружении нагловатых молодых строений. Исчезают позади, не узнавая меня. Я складываю в уме прозаическое: «Продам дом на Рыскулова, угол Петрова, две комнаты, большая кухня, вода, свет, газ»…
Страница 4 из 4
