Город детства душит в объятьях. В котловине среди заставы гор колышется студень выхлопов — дышать нечем. Плюс тридцать в тени…
Добавить в моё избранное
14 мин, 20 сек 3667
Вспоминай, Адиль, ведь я тебе рассказывала, что было дальше!
А дальше я, в страхе следя за красиво завитым материнским затылком, душила страдания солоноватой тканью кулисы. Нельзя плакать! Не сметь! В зеркале слева встрёпанная я зажимала сама себе рот и тёрла глаза досуха, но что-то качнулось в старой амальгаме, и… Отражение хитро подмигнуло мне. Быстро разгладились его волосы, сплелись в две чёрные косы. Глаза сузились. Приподнялись скулы. Оно улыбнулось и приложило палец к губам: тс-с-с!
Остановилось дыхание. Мгновение мы с незнакомкой глядели прямо в глаза друг другу, и я не могла двинуться. А следующее, что помню — чужой, нечеловеческий визг.
— Ма-а-ама-а-а!
Я рвала горло, а серая от ужаса мать трясла меня за плечи:
— Что?! Что?! Говори! Да не ори же ты!
Цепляясь за её руку, помню, долго мычала нечленораздельно. А дальше — в памяти топь, и лишь изредка выныривает на поверхность то одна, то другая картинка, беспомощно взмахивает руками и вновь уходит вглубь. Холодная вода на лице… прыгающие материнские глаза… палец — в зеркало… палец — из зеркала… «Курила какую-то дрянь?! Пар-ршивка!» — и занесённая для пощёчины ладонь… Я не убивала мать, Адиль, жалкий врун. Моей вины тут не больше, чем вины твоей матушки Балгуль. Если бы не её поцелуй… Вспоминай, Адиль: твой тринадцатый день рождения, и яблоневый августовский воздух гоняет нас ватагой по улицам, арыкам, заборам. Потом — вечерний чай в твоём дворе, горка шек-шека, на которую норовит сесть упрямая оса. Веселье — на двух языках, с закидыванием альчикови выталкиваниями из круга. Том и Джерри лупят друг друга на экране, а ты небрежно-горделив — тебе подарили«видик». Но уже темнеет, наши друзья постепенно расходятся по домам, а я не хочу, тяну время, тяну его до последнего, до края приличий. А когда тянуть больше некуда, тётя Балгуль провожает меня за ворота.
Она всего лишь сделала то, что в вашей семье делалось рефлекторно: поцеловала меня в макушку. Но у меня зазвенело в ушах — я почувствовала невидимый взгляд матери.
Мама ждала меня у калитки, в тени акации. Я вступила в эту тень на ватных ногах.
У меня психогенные… (ах, да, говорила… ) Даже просто угроза… — Не смотри так, мама, мне больно.
— Иди-ка в дом.
Маленький дурачок Адиль, ты не знаешь, как человек может убивать взглядом — не в сказке, взаправду. В твоей жизни не было настоящего страха, потому ты боялся нетопыря. А я поднималась на эшафот крыльца (один, два, три — сгорела!) спеленатая саваном ужаса, не дыша. Помню, сознание отчаянно цеплялось за всякую зазубринку деревянных ступеней, за всякую неважную мелочь: метнулся пыльный бражник (мёртвая голова!) у соседей треснула в саду ветка, густо пахнуло через порог простывшей кашей… Слышу:
— Забудешь, как лизаться с неподмытыми казахами!
Твёрдые пальцы давят мне на затылок, нагибая над тазом, а оттуда — навстречу — белый пар и вонь дуста («Не хватает ещё, чтоб вшей от них нацепляла!»), и я, кажется, плачу («Такая же предательница, как твой папаша!»). Потом я легла и уснула. Потом проснулась.
Тьма расплескалась по комнате, на полу лежало опрокинутое окно, точно такое же, как на стене, только длиннее, а из шифоньерного зеркала смотрели суженные глаза. Я бы испугалась, если бы нервы мои не висели бессильными мочалками. Мне было всё равно. Она смотрела. Я смотрела. Она поманила пальцем, увенчанным медным когтем, (… отрезал батыр Мамай её руки твёрдые с когтями медными, и понял, что это была жезтырнак… ) и я приблизилась, а зеркальная гладь даже не сопротивлялась, только на миг пошла испариной от моего дыхания.
Тишина. Такая чёрная глухая тишина может быть только в могиле. Не слышно даже привычного кровяного прибоя в ушах. Девочка уходила в глубину отраженной комнаты, маня за собой. Я видела: её ступни вывихнуты пятками вперёд, козьи горизонтальные зрачки увязли в муругой патоке, а белков нет.
(Я сплю… Я сплю… ) Комната — моя и не моя, и не потому, что обратная. В ней не было ощущений, лишь изображение. Половицы не отдавали ногам накопленного за день тепла, но и не забирали его у меня. Через отворенную форточку не сочилась из сада прохлада. Привычные предметы казались окоченелыми трупами. Жезтырнак открыла дверь из комнаты, ободряюще кивнула мне и выскользнула, ловко перебирая вывернутыми ногами. Там, за дверью, стоял графитовый кисель, будто кто-то закалякал карандашом. «Это место не отражается», — проплыла спокойная мысль. Я шагнула.
Как оно было? Никак. Небытие. Сквозь него мою ладонь нашли цепкие железные пальцы жезтырнак. Она потянула за руку, и я вошла в отражённую «большую» комнату, где на отражённом диване спало отражение матери. Простынь еле заметно двигалась, но не было слышно дыхания, не витал неизменный материнский запах — мыла и чистого белья, просушенного на солнце. Жезтырнак подмигнула. Её лицо выражало пустоту. Подняла подушку, на которой прежде спал отец, занесла над головой матери.
А дальше я, в страхе следя за красиво завитым материнским затылком, душила страдания солоноватой тканью кулисы. Нельзя плакать! Не сметь! В зеркале слева встрёпанная я зажимала сама себе рот и тёрла глаза досуха, но что-то качнулось в старой амальгаме, и… Отражение хитро подмигнуло мне. Быстро разгладились его волосы, сплелись в две чёрные косы. Глаза сузились. Приподнялись скулы. Оно улыбнулось и приложило палец к губам: тс-с-с!
Остановилось дыхание. Мгновение мы с незнакомкой глядели прямо в глаза друг другу, и я не могла двинуться. А следующее, что помню — чужой, нечеловеческий визг.
— Ма-а-ама-а-а!
Я рвала горло, а серая от ужаса мать трясла меня за плечи:
— Что?! Что?! Говори! Да не ори же ты!
Цепляясь за её руку, помню, долго мычала нечленораздельно. А дальше — в памяти топь, и лишь изредка выныривает на поверхность то одна, то другая картинка, беспомощно взмахивает руками и вновь уходит вглубь. Холодная вода на лице… прыгающие материнские глаза… палец — в зеркало… палец — из зеркала… «Курила какую-то дрянь?! Пар-ршивка!» — и занесённая для пощёчины ладонь… Я не убивала мать, Адиль, жалкий врун. Моей вины тут не больше, чем вины твоей матушки Балгуль. Если бы не её поцелуй… Вспоминай, Адиль: твой тринадцатый день рождения, и яблоневый августовский воздух гоняет нас ватагой по улицам, арыкам, заборам. Потом — вечерний чай в твоём дворе, горка шек-шека, на которую норовит сесть упрямая оса. Веселье — на двух языках, с закидыванием альчикови выталкиваниями из круга. Том и Джерри лупят друг друга на экране, а ты небрежно-горделив — тебе подарили«видик». Но уже темнеет, наши друзья постепенно расходятся по домам, а я не хочу, тяну время, тяну его до последнего, до края приличий. А когда тянуть больше некуда, тётя Балгуль провожает меня за ворота.
Она всего лишь сделала то, что в вашей семье делалось рефлекторно: поцеловала меня в макушку. Но у меня зазвенело в ушах — я почувствовала невидимый взгляд матери.
Мама ждала меня у калитки, в тени акации. Я вступила в эту тень на ватных ногах.
У меня психогенные… (ах, да, говорила… ) Даже просто угроза… — Не смотри так, мама, мне больно.
— Иди-ка в дом.
Маленький дурачок Адиль, ты не знаешь, как человек может убивать взглядом — не в сказке, взаправду. В твоей жизни не было настоящего страха, потому ты боялся нетопыря. А я поднималась на эшафот крыльца (один, два, три — сгорела!) спеленатая саваном ужаса, не дыша. Помню, сознание отчаянно цеплялось за всякую зазубринку деревянных ступеней, за всякую неважную мелочь: метнулся пыльный бражник (мёртвая голова!) у соседей треснула в саду ветка, густо пахнуло через порог простывшей кашей… Слышу:
— Забудешь, как лизаться с неподмытыми казахами!
Твёрдые пальцы давят мне на затылок, нагибая над тазом, а оттуда — навстречу — белый пар и вонь дуста («Не хватает ещё, чтоб вшей от них нацепляла!»), и я, кажется, плачу («Такая же предательница, как твой папаша!»). Потом я легла и уснула. Потом проснулась.
Тьма расплескалась по комнате, на полу лежало опрокинутое окно, точно такое же, как на стене, только длиннее, а из шифоньерного зеркала смотрели суженные глаза. Я бы испугалась, если бы нервы мои не висели бессильными мочалками. Мне было всё равно. Она смотрела. Я смотрела. Она поманила пальцем, увенчанным медным когтем, (… отрезал батыр Мамай её руки твёрдые с когтями медными, и понял, что это была жезтырнак… ) и я приблизилась, а зеркальная гладь даже не сопротивлялась, только на миг пошла испариной от моего дыхания.
Тишина. Такая чёрная глухая тишина может быть только в могиле. Не слышно даже привычного кровяного прибоя в ушах. Девочка уходила в глубину отраженной комнаты, маня за собой. Я видела: её ступни вывихнуты пятками вперёд, козьи горизонтальные зрачки увязли в муругой патоке, а белков нет.
(Я сплю… Я сплю… ) Комната — моя и не моя, и не потому, что обратная. В ней не было ощущений, лишь изображение. Половицы не отдавали ногам накопленного за день тепла, но и не забирали его у меня. Через отворенную форточку не сочилась из сада прохлада. Привычные предметы казались окоченелыми трупами. Жезтырнак открыла дверь из комнаты, ободряюще кивнула мне и выскользнула, ловко перебирая вывернутыми ногами. Там, за дверью, стоял графитовый кисель, будто кто-то закалякал карандашом. «Это место не отражается», — проплыла спокойная мысль. Я шагнула.
Как оно было? Никак. Небытие. Сквозь него мою ладонь нашли цепкие железные пальцы жезтырнак. Она потянула за руку, и я вошла в отражённую «большую» комнату, где на отражённом диване спало отражение матери. Простынь еле заметно двигалась, но не было слышно дыхания, не витал неизменный материнский запах — мыла и чистого белья, просушенного на солнце. Жезтырнак подмигнула. Её лицо выражало пустоту. Подняла подушку, на которой прежде спал отец, занесла над головой матери.
Страница 3 из 4
