Пристанище

«Ну конечно, на свете есть дела поважнее смерти Матрены, — уныло заметил про себя Дмитрий.»

— Н-да«… — От чего она умерла-то? — поинтересовался беззубый дедок, единственный в компании старушек.»

— Тю, Матвеич, в конец одурел! — протянула его толстая супружница Лидия.

— В сотый раз спрашиваешь! Отстань!

Матвеич повернул морщинистое лицо к Дмитрию и пожаловался:

— Совсем старая дура меня замордовала. Ты-то, сынок, расскажи деду, что стряслось.

Дмитрий пожал плечами:

— Тетя долго болела, врачи отказались от нее, — он поморщился, не желая возвращать тягостные воспоминания о последних двух месяцах. Однако любопытные глаза старика требовали продолжения.

«И почему людей так интересуют смерти других? Причем надо знать все в подробностях, чтобы картинка перед глазами нарисовалась»… — Отвяжись от него! — рявкнула Лидия.

— Видишь, человек устал. Рана у Матрены на груди была. Рак, не рак, один бог ведает, — вещала старуха, буднично жуя огурец.

— Рана та не заживала никак, все больше и больше становилась. Кровоточила страшно. Кости, говорят, обнажились. Видать, от заражения и померла Матрена.

— А-а-а, — разочаровано протянул Матвеич.

«Интересно, а чего ты ждал, старый хрен? Каким таким перцем тебя удивить можно?» Дмитрий поднес ко рту рюмку с самогоном.

«Что это я? Сколько сейчас? Та-ак… Автобус через полтора часа, а еще надо ставни забить, выставить отсюда эту веселую компанию и дотопать до большака.» Он решительно поднялся, оставив на столе нетронутую рюмку, и отправился к выходу.

— Совсем сдал, — прошептала за спиной одна из бабушек.

— Два месяца за Матреной ходил, убирал за ней, мыл, перевязывал.

— А пил-то, пил! — громко посетовала другая.

— Да чего там ухаживал! Забывал иногда: пьяный был. Вонь какая! Грязь кругом… — подхватила третья.

Дмитрий передернул плечами и, безучастно махнув рукой, толкнул дверь на улицу.

Шел снег… Девственно чистая белизна резала привыкшие к полумраку глаза.

Воздух… Великолепный воздух… Чистый, прозрачный!

Дмитрий постоял немного, вдыхая полной грудью умопомрачительно прекрасную свежесть. Холодный мокрый снег падал на лицо, но он не замечал его, наслаждаясь прохладой, так разнящийся с удушливым гнилостным смрадом дома.

Не-ет! В деревню больше ни ногой! Пусть жена Верка и дочь Ксюха обустраивают. Хотели дом в средней полосе? Чистый воздух, здоровая атмосфера, ягоды-фрукты, все дела… Пожалуйста! Велком, так сказать… Шумно вздохнув, Дмитрий обогнул дом и направился к ближайшему окну. Затворив ставни, он взял длинный гвоздь и стал пристраивать его.

— … Чего вы на человека навалились! — возмутилась Лидия.

— Жену, дочь забросил, работу тоже — тетку годовал… — Из-за дома все! Родительский-то сгорел, а этот Матрена в наследство оставила. А пил-то как!

— Ты что ли не пьешь? Помолчала бы уж… Намедни… Глухой стук остановил спорщицу.

Старики затихли, слушая монотонное «тук-тук».

Совсем недавно им уже приходилось слышать такой звук… Гроб Матрены забивали.

Спустя два с половиной года… Вера толкнула калитку, устало сделала шаг вперед и замерла.

Она не была здесь давно. Дом изменился… Нетопленый и заброшенный постарел лет на десять, одряхлел, и стал походить на сумасшедшего старца. Потрескавшаяся краска обнажила потемневшую древесину и свисала лоскутьями, напоминая морщинистую кожу. Окна — глаза… Одно, зашторенное белой занавеской, как бельмо, другое — темное, безликое… Крыльцо между ними словно нос — скошенный и облупленный. Ступени… полусгнившие, покосившиеся, как рот, беззубый и зловонный. И щедрая растительность вокруг, будто спутавшаяся начесанная борода.

— Ух! — воскликнула дочь Ксюша.

— Может, сразу уедем?

Мать мотнула головой и, решительно волоча за собой сумку, стала продираться сквозь высокие заросли.

Не сразу открыв поржавевший замОк, гостьи застыли.

Когда они были здесь последний раз, отворившаяся дверь впустила их в мир сушеных яблок и пирогов с капустой… Теперь же они окунулись в гнилостную сырость склепа.

Два составленных стола оказались завалены пустой грязной посудой. Грызуны, должно быть, устроили здесь настоящее пиршество: пол, буфет, стол были обильно покрыты крысиным горохом и осколками, словно безумный сеятель постарался. Паукам тоже досталась своя толика свободы: тонкое невесомое кружево обрамляло неказистую мебель и покосившиеся окна, местами свисая клочьями.

В комнате не лучше: некогда беленькие, вышитые гладью салфетки на столе и зеркале почернели от сырости и грязи, а кружевные занавески превратились в непристойные тряпки. Всюду крысиный горох и паутина.

— Да-а… — протянула восемнадцатилетняя Ксюша, небрежно орудуя веником.

— Настоящий экстрим!