Любовь, которая больше жизни. Больше посмертия. Больше тебя самого. Я даже не знаю, как выразить, не могу подобрать слова… Наверное, именно это буддисты и христиане называют Божественной Любовью, любовью Творца — да простится мне столь кощунственное сравнение… Насчет «простится», это я сейчас глупость написал, конечно. Мне уже ничего не простится. Говорят, Божественная Любовь есть высшее, истинное счастье, но это неправда. Просто рядом с ней такие категории, как «счастье» и«несчастье» уже не имеют значения.
Добавить в моё избранное
14 мин, 42 сек 3962
Ксения и орала, и брыкалась, и кусаться пыталась, я не смог с первого раза, случайно прорезал ей скулу — до зубов, искромсал шею, прежде чем она затихла. У Леськи текли слезы, она мычала сквозь кляп, трясла головой со жгучей ненавистью во взгляде… Все закончилось неожиданно быстро. Я вдруг обнаружил себя в абсолютной тишине, в компании трех трупов, только-что бывших моей семьей, размазывающим слезы перепачканными кровью руками… Вот она — кровь моей души! Вот она! Что еще надо?! Почему ничего не происходит?! Неужели… неужели все было напрасно?
Ничего не происходит. Ни-че-го… Сзади послышался шорох.
Я резко обернулся.
Ты сидела на ручке кресла, в котором умер мой сын.
Я замер, не в силах сдвинуться с места. Точно такая, какой я Тебя представлял. Босоногая девочка с волосами цвета орехового дерева. Ты смотрела на меня. В космической черноте Твоих глаз я читал ужас и жалость — ужаса было больше. Неудивительно — Ты ведь не знала, кто я. Да и кто я? Бесталанный музыкант, писатель, не написавший ни одной книги, психиатр, бессильный вылечить собственное сумасшествие… Маньяк, убийца. Это все не важно, главное, Ты — живая.
Мое Творение. Мой идеал. Душа моего мира… Совершенство. Абсолют.
Действительно живая, я видел, как ты дышишь, как нервно подрагивают твои длинные пальцы, еле слышно постукивая по обивке кресла… Ты вдруг протянула руку и взяла Леськину старую гитару, так небрежно хранившуюся здесь, позади дивана. Зацепила струну, еще одну… Мое сердце разрывалось в такт звукам. Они до сих пор звучат в моих ушах, те два случайных аккорда.
Я наконец сделал шаг, медленно протянул руку, касаясь твоего плеча. Живая. Живая! Теплое!
Ты вскинула на меня глаза. Шевельнула губами. Глубоко вздохнула. Еще раз, еще глубже, словно задыхаясь. И выронила гитару! Судорожно хватая раскрытым ртом воздух! Медленно сползая с дивана! Я бросился, чтобы подхватить Тебя, почти схватил на руки, почувствовал тяжесть Твоего тела… а потом мои руки нашли пустоту. Теплую пустоту, пахнущую орехом и орхидеями… через пару секунд исчезло и тепло.
Я остался один.
Стоял, чего-то ждал. Никак не мог понять, что произошло. Ждал, все ждал. Постепенно впал в полубессознательное состояние. Мой разум не хотел осознать случившееся. Я ходил по комнате. Останавливался. Бормотал что-то. Не знаю, сколько часов прошло. Мы приехали на дачу вечером, сейчас за окнами яркий полдень. Я очнулся с тем самым проклятым договором в руках и с мыслью, что я ведь не написал срок Твоей жизни! Чтобы Ты жила — написал, а сколько Ты будешь жить — нет! Одна маленькая ошибка… А может, и не было Тебя? Может, мой отчаявшийся мозг родил галлюцинацию? В таком случае я и сейчас галлюцинирую. В луже крови, натекшей вокруг Олега, четкий след маленькой босой ножки, гитара валяется рядом… И на липкой ручке кресла тоже отпечатались чьи-то пальчики… Я сам удивлен, что еще не умер. Как можно жить, двигаться и даже писать эту исповедь с такой дикой болью в груди? Я умру… вот допишу и умру, только еще не решил: передоз снотворного или веревка с мылом? Я должен успеть до приезда полиции, я их уже вызвал. Зачем-то развязал детей и Леську, вынял кляп, уложил поудобнее, как будто им уже не все-равно… Ксюшу устроил так, чтоб не видеть порез на щеке. Мама, ей уже не нужен розовый свитер, который ты так и не успела довязать… Мама, папа, я знаю, почему вас не было в моих снах — вам легче было бы умереть, чем жить с мыслью, что вырастили чудовище… что ваши обожаемые внуки, ради которых вы жили — зверски убиты ваши собственным сыном, которым вы так гордились. У отца, конечно, случится второй инфаркт… Я не прошу прощения. Ни Божеского, ни человеческого. Я сам себя не прощаю. Но я и не раскаиваюсь, нет. Если бы ради Тебя я должен был принести в жертву все человечество — я бы принес, не задумываясь.
Что меня ждет? Абсолютная пустота или Ад? Не знаю, я ни во что не верю. Ты была моей единственной религией. Ни один Ад не сравнится с мыслью, что Тебя — нет.
ТЕБЯ — НЕТ.
Ничего не происходит. Ни-че-го… Сзади послышался шорох.
Я резко обернулся.
Ты сидела на ручке кресла, в котором умер мой сын.
Я замер, не в силах сдвинуться с места. Точно такая, какой я Тебя представлял. Босоногая девочка с волосами цвета орехового дерева. Ты смотрела на меня. В космической черноте Твоих глаз я читал ужас и жалость — ужаса было больше. Неудивительно — Ты ведь не знала, кто я. Да и кто я? Бесталанный музыкант, писатель, не написавший ни одной книги, психиатр, бессильный вылечить собственное сумасшествие… Маньяк, убийца. Это все не важно, главное, Ты — живая.
Мое Творение. Мой идеал. Душа моего мира… Совершенство. Абсолют.
Действительно живая, я видел, как ты дышишь, как нервно подрагивают твои длинные пальцы, еле слышно постукивая по обивке кресла… Ты вдруг протянула руку и взяла Леськину старую гитару, так небрежно хранившуюся здесь, позади дивана. Зацепила струну, еще одну… Мое сердце разрывалось в такт звукам. Они до сих пор звучат в моих ушах, те два случайных аккорда.
Я наконец сделал шаг, медленно протянул руку, касаясь твоего плеча. Живая. Живая! Теплое!
Ты вскинула на меня глаза. Шевельнула губами. Глубоко вздохнула. Еще раз, еще глубже, словно задыхаясь. И выронила гитару! Судорожно хватая раскрытым ртом воздух! Медленно сползая с дивана! Я бросился, чтобы подхватить Тебя, почти схватил на руки, почувствовал тяжесть Твоего тела… а потом мои руки нашли пустоту. Теплую пустоту, пахнущую орехом и орхидеями… через пару секунд исчезло и тепло.
Я остался один.
Стоял, чего-то ждал. Никак не мог понять, что произошло. Ждал, все ждал. Постепенно впал в полубессознательное состояние. Мой разум не хотел осознать случившееся. Я ходил по комнате. Останавливался. Бормотал что-то. Не знаю, сколько часов прошло. Мы приехали на дачу вечером, сейчас за окнами яркий полдень. Я очнулся с тем самым проклятым договором в руках и с мыслью, что я ведь не написал срок Твоей жизни! Чтобы Ты жила — написал, а сколько Ты будешь жить — нет! Одна маленькая ошибка… А может, и не было Тебя? Может, мой отчаявшийся мозг родил галлюцинацию? В таком случае я и сейчас галлюцинирую. В луже крови, натекшей вокруг Олега, четкий след маленькой босой ножки, гитара валяется рядом… И на липкой ручке кресла тоже отпечатались чьи-то пальчики… Я сам удивлен, что еще не умер. Как можно жить, двигаться и даже писать эту исповедь с такой дикой болью в груди? Я умру… вот допишу и умру, только еще не решил: передоз снотворного или веревка с мылом? Я должен успеть до приезда полиции, я их уже вызвал. Зачем-то развязал детей и Леську, вынял кляп, уложил поудобнее, как будто им уже не все-равно… Ксюшу устроил так, чтоб не видеть порез на щеке. Мама, ей уже не нужен розовый свитер, который ты так и не успела довязать… Мама, папа, я знаю, почему вас не было в моих снах — вам легче было бы умереть, чем жить с мыслью, что вырастили чудовище… что ваши обожаемые внуки, ради которых вы жили — зверски убиты ваши собственным сыном, которым вы так гордились. У отца, конечно, случится второй инфаркт… Я не прошу прощения. Ни Божеского, ни человеческого. Я сам себя не прощаю. Но я и не раскаиваюсь, нет. Если бы ради Тебя я должен был принести в жертву все человечество — я бы принес, не задумываясь.
Что меня ждет? Абсолютная пустота или Ад? Не знаю, я ни во что не верю. Ты была моей единственной религией. Ни один Ад не сравнится с мыслью, что Тебя — нет.
ТЕБЯ — НЕТ.
Страница 4 из 4
