Пэкалэ в родной деревне

— снова крикнул самый рассудительный.

Опять остановились.

— Надо привязать его к жернову, чтоб не сбежал, пока мы будем жердью измерять глубину!

— Привязать, привязать, чтоб не сбежал! — закричали все. Привязали Пэкалэ к жернову, потом стали всем народом измерять глубину Дуная и искать самое глубокое место, чтобы бросить туда Пэкалэ.

Самый рассудительный взялся за жердь, ударил ею по волнам, опустил ее как можно глубже, а до дна так и не достал… — В этом месте, — сказал он, — нет у Дуная дна. Надо искать в другом.

— Верно, — крикнули все, — нужно найти такое место, где есть у Дуная дно.

Иначе и быть не могло: порешили ведь, что жернов покатится на самое дно Дуная. Где же ему остановиться, если у Дуная нет дна? Нет, надо было точно знать, где остановится жернов с мешком, в котором лежал Пэкалэ.

Снова двинулись всем народом искать дно Дуная. Нельзя же было бросить Пэкалэ в неподходящее место, упустить его из рук как раз теперь, когда он и пойман, и связан. Односельчане должны были точно знать, где остановится жернов с мешком, в котором находился Пэкалэ.

А Пэкалэ, горемыка, лежал в мешке, привязанный к самому большому жернову, который только смогли найти за три дня пути.

— Погодите! — крикнул самый рассудительный. Опять остановились.

В чем теперь загвоздка?

Да в том, что нужно все как следует обсудить и взвесить, прежде чем бросить Пэкалэ в Дунай.

— Куда его бросить? Выше по течению, откуда идет вода, или же куда утекает?

Одни считали, что выше по течению воды больше, потому что она оттуда течет, и если бы не было ее там много, она бы не текла.

Другие держались мнения, что ниже по течению — больше, так как там собирается вода с верховий, и если бросить Пэкалэ выше по течению, то как бы не оказался он на суше, — ведь вода все идет и идет, и опять горе их бедным головушкам.

Столпились они все и стали советоваться — боятся наделать глупостей. Стали думу думать, как жить да быть, и порешили выбрать место ниже по течению, чтоб вся вода собралась Пэкалэ на голову.

И опять начали нащупывать жердью дно Дуная. А тем временем вдоль берега шел скупщик, гнал в город стадо в тысячу быков. Шел он вдоль берега и вдруг — глядь, натыкается на мешок с Пэкалэ. Удивился скупщик, каждый удивился бы, увидев эдакое перед собой.

— Слушай, братец, — спросил он, — как это ты влез в мешок и что тебе там надобно?

— Да я не сам влез, — ответил Пэкалэ, — другие меня сюда упрятали.

— А почему, по какой причине упрятали?

— Решили в Дунай бросить.

— За что бросить?

— Да видишь ли, грехи мои тяжкие, — ответил Пэкалэ, — хотят сделать меня старостой, а я не соглашаюсь.

— Чего же ты не соглашаешься, братец?

— Да так, — сказал Пэкалэ.

— В этой деревне невозможно быть старостой.

— Почему ж так?

— Да потому, что женщин здесь много; мужья уезжают на целые недели, вот староста и остается один с бабами.

— А тебе что, не нравится с бабами оставаться?

— Да их много, и все молодые да ловкие, как муравьи, сладу с ними нет.

Скупщик ушам своим не верил, слушая такие слова. Сам он всей душой был бы рад оказаться старостой в такой деревне.

— Ну и дурак же ты, братец, — сказал он.

— Умный человек обеими руками схватился бы за эдакую должность.

— Умный-то он, конечно, не дурак, и лучше всякого дурака справится с делом, — ответил Пэкалэ.

— Что ж, если считаешь, что справишься, лезь в мешок и, когда увидишь, что хотят тебя бросить в Дунай, кричи, что, мол, согласен быть старостой.

— И они выберут меня старостой?

— Да уж как пить дать, выберут.

Только этого и нужно было храброму скупщику, — он ведь баб той деревни не боялся.

Развязал он мешок, чтобы Пэкалэ мог выйти, а сам туда влез. Вздохнул Пэкалэ, завязал хорошенько мешок — и поминай как звали. Только и остановился, чтобы прихватить с собой стадо, а потом погнал быков на свой широкий двор, — еле уместились.

А скупщик лежал в мешке да посмеивался, думая о том, как обманет дураков деревенских.

Им же, беднягам, и в голову не приходило, что теперь в мешке был человек умный, не то что они дураки.

Еще пуще развеселился скупщик, когда почувствовал, как поднимают его и несут, чтоб бросить в Дунай, в то место, какое им показалось самым глубоким. И только когда стали раскачивать мешок, чтобы подальше его забросить, скупщик крикнул что было мочи:

— Постойте братцы!

Все остановились как вкопанные. Голос-то показался всем чужим.

— Выпускайте меня, я согласен быть у вас старостой, — заорал скупщик.

— Слыханная ли дерзость, — крикнул самый рассудительный из односельчан Пэкалэ, он же деревенский староста.