Записана в д. Яндомозере Петрозаводского уезда, от старушки.
Добавить в моё избранное
8 мин, 18 сек 3535
«Куды, старик, пошол?» — «Бабки искать».
— «А возьми меня».
— «А поди, старуха, всё ровно». Ну, она бабила младеньца, с ей в байну ходила, а эту Соломаниду туды к водянникам и отпустила, а свою дочерь на место. Эта Егибихина дочь стала жить и стала мужу говорить: «Иван-царевиць, сына несу, свинина мяса хочю». Ну, а этот мальцик, который у Соломаниды принесён, не живёт хорошо, вопит, а эта Егибихина дочь тешит его худо, а уж козла всё убить велит. Он ей и говорит: «Соломанида златоволосая, как я тибя замуж брал, то ты говорила, што я йись, то и козёл йись, а нынь козла не любишь и сына своого худо тешишь». Она опеть ему и говорит: «Сына несу, сырого мяса хочю, убей козла». Ну, ему што делать? Он взял, ножик наточил и пошол козла убивать. Пришол ему в хлев, х козлу. Козёл ему в ноги и пал: «Иван-царевиць, спусти миня на улицьку сходить, свежей водушки напитьця, а с белым светушком проститьця, то што ты меня и зарежешь». Он взял, спустил козла на берег. Козёл пришол к берегу и говорит: «Ой же ты, Соломанида златоволосая, сестрица моа родимая, есь ли тебе вольняя волюшка выйти с синего морюшка, со мной роспроститьця».
Ну, эта Соломо-нида утушкой и подплыла, взяла это платье скинула, эты утушкины перья срыла, стала молодой молодицей, по-старому; слёзно, горько стала плакать. Ну, и поплакала да и роспростилась, она пошла своей чередой, а он взад. Он приходи поздо, резать его сегоднешнего дня некогда, до утра и оставил. Пало ему в голову сходить бы к этой бабушки, поспросить, што же эдак Соломонида козла велит убить. Ну, и приходи к бабушки: «Старушка бабушка, у меня, как я Соломаниду брал, так Соломанида говорила, што я йись, то и козёл йись, а нынь козла убить велит и сына своого не любит». Эта старушка и говорит ему: «Иван-царевиць, это не твоя Соломанида златоволосая, этой хоть волосы золотыи да набивныи, это Егибихина доци, а твоя Соломанида отпущена к водянникам». Он весьма заплакал, она говорит: «Не плачь, мы доступим, сходи в кузницю, скуй прут жалезный и скуй клещи крепкии и приходи ко мни». Ну, он сходил в кузницю, сковал прут железный и клещи крепкии, с кузници пошол, к бабушки и зашол. Бабушка ему наказыват: «Придёшь домой, станет тебя жена посылать: поди, муж, убей козла, — ты возьми козла, козёл, буде станет даватьця на берег, козла на берег и отпусти, возьми угольев горяцих в горшок большой и наклади, сам за козлом туды всед и поди.»
Кузёл как приклицет Соломаниду, Соломанида приплывёт к берегу, строэт с себя платья утицьи, по-старому и будет, ты возьми платья в горшок клади да и сожги на угольях. Оны, как стануть плакать с козлом, она щёвер (дурной дух от горения) и услышит и будет этых платьев искать. Ты сгреби ю, возьми клещьмы и прутом свищи, што можешь. Ну, она повёрнетця уж всякой тварью, што на свете есь, гадом, скакухой (лягухой), за тым повернетьця золотым веретешечьком, ты возьми, веретешецько переломи, пятку кинь назад, а щопотку наперёд, — назади стань золота гора, напереди стань молода жена, лучше старого и прежнего«. Ну, он и пошол домой, опеть жена и учала его посылать, што убей козла, мяса хочю свинина горазно, сына несу, так… Он розсерделся в серьцах, хватил ножик, ну и пошол козла убивать. Приходит к ему в хлев, козёл опеть напал молитьця, в ноги пал:» Иван-царевиць, спусти меня на бережок сходить, свежей водушки напитьця, копытьцяв помыть, да с белым све-тушком проститьця«. Ну, он взял, спустил козла на берег опеть и сам за козлом вслед, взял прут и клещи и горшок с угольямы с горячима. Приходи на берег за козлом. Козёл на берегу сидит и слёзно плацет и во слезах не видит хозяина.» Ай же ты, Соломанида златоволосая. Есь ли тебе вольняя волюшка выйти из синего морюшка, со мной роспроститьця, востры ножи наточены, зарезать хочуть«. Эта Соломанида к бережку и приплыла утушкой, взяла, эты перья срыла с себя, схватились с козлом берёменем и умильне словамы прицитаат, болезно очень плачють.»
Ну, этот Иван-царевич проплакал, на их смотряци. Взял эту кожерину, перья-то эты бросил в огонь, и пошол щёвер, и это Соломанида и схватилась за кужерину, уцяла хватать, а и надеть нечего и почала по закустовью бегать, искать, взять нецего. Он взял, Иван-царевич, хватил ю клещамы крепкима, зажал крепко и почал прутом хлыстать железным. Так уж она всяко повёртывалась: зверями, медведями и какой твари на свети нет, так тым не повернулась, а то всим, повярнулась золотым веретешечком. Взял, золотоо веретешечько переломил через коленко, пятку кинул назад, а щопотку наперёд. «Назади стань золота гора, на переди стань молода жена лучше старого и прежняго». Она как поворотилась молодицей, так вдвойни стала лучше, што была. Ну, он взял их, домой повёл, козла и жону; эту Егибихину доцерь взял, привязал к тридевети жеребьцям необъежжанным да спустил в чисто поле; ю жаребьци розлягали, роспинали, по чисту полю розстреляли (ну, хоть ростаскали, хоть). Ну, тым дело и кончилось; а он с этой царевной стал жить и лучше старого, лучше прежнего, и козла стали кормить, ащё лучше наблюдать.
— «А возьми меня».
— «А поди, старуха, всё ровно». Ну, она бабила младеньца, с ей в байну ходила, а эту Соломаниду туды к водянникам и отпустила, а свою дочерь на место. Эта Егибихина дочь стала жить и стала мужу говорить: «Иван-царевиць, сына несу, свинина мяса хочю». Ну, а этот мальцик, который у Соломаниды принесён, не живёт хорошо, вопит, а эта Егибихина дочь тешит его худо, а уж козла всё убить велит. Он ей и говорит: «Соломанида златоволосая, как я тибя замуж брал, то ты говорила, што я йись, то и козёл йись, а нынь козла не любишь и сына своого худо тешишь». Она опеть ему и говорит: «Сына несу, сырого мяса хочю, убей козла». Ну, ему што делать? Он взял, ножик наточил и пошол козла убивать. Пришол ему в хлев, х козлу. Козёл ему в ноги и пал: «Иван-царевиць, спусти миня на улицьку сходить, свежей водушки напитьця, а с белым светушком проститьця, то што ты меня и зарежешь». Он взял, спустил козла на берег. Козёл пришол к берегу и говорит: «Ой же ты, Соломанида златоволосая, сестрица моа родимая, есь ли тебе вольняя волюшка выйти с синего морюшка, со мной роспроститьця».
Ну, эта Соломо-нида утушкой и подплыла, взяла это платье скинула, эты утушкины перья срыла, стала молодой молодицей, по-старому; слёзно, горько стала плакать. Ну, и поплакала да и роспростилась, она пошла своей чередой, а он взад. Он приходи поздо, резать его сегоднешнего дня некогда, до утра и оставил. Пало ему в голову сходить бы к этой бабушки, поспросить, што же эдак Соломонида козла велит убить. Ну, и приходи к бабушки: «Старушка бабушка, у меня, как я Соломаниду брал, так Соломанида говорила, што я йись, то и козёл йись, а нынь козла убить велит и сына своого не любит». Эта старушка и говорит ему: «Иван-царевиць, это не твоя Соломанида златоволосая, этой хоть волосы золотыи да набивныи, это Егибихина доци, а твоя Соломанида отпущена к водянникам». Он весьма заплакал, она говорит: «Не плачь, мы доступим, сходи в кузницю, скуй прут жалезный и скуй клещи крепкии и приходи ко мни». Ну, он сходил в кузницю, сковал прут железный и клещи крепкии, с кузници пошол, к бабушки и зашол. Бабушка ему наказыват: «Придёшь домой, станет тебя жена посылать: поди, муж, убей козла, — ты возьми козла, козёл, буде станет даватьця на берег, козла на берег и отпусти, возьми угольев горяцих в горшок большой и наклади, сам за козлом туды всед и поди.»
Кузёл как приклицет Соломаниду, Соломанида приплывёт к берегу, строэт с себя платья утицьи, по-старому и будет, ты возьми платья в горшок клади да и сожги на угольях. Оны, как стануть плакать с козлом, она щёвер (дурной дух от горения) и услышит и будет этых платьев искать. Ты сгреби ю, возьми клещьмы и прутом свищи, што можешь. Ну, она повёрнетця уж всякой тварью, што на свете есь, гадом, скакухой (лягухой), за тым повернетьця золотым веретешечьком, ты возьми, веретешецько переломи, пятку кинь назад, а щопотку наперёд, — назади стань золота гора, напереди стань молода жена, лучше старого и прежнего«. Ну, он и пошол домой, опеть жена и учала его посылать, што убей козла, мяса хочю свинина горазно, сына несу, так… Он розсерделся в серьцах, хватил ножик, ну и пошол козла убивать. Приходит к ему в хлев, козёл опеть напал молитьця, в ноги пал:» Иван-царевиць, спусти меня на бережок сходить, свежей водушки напитьця, копытьцяв помыть, да с белым све-тушком проститьця«. Ну, он взял, спустил козла на берег опеть и сам за козлом вслед, взял прут и клещи и горшок с угольямы с горячима. Приходи на берег за козлом. Козёл на берегу сидит и слёзно плацет и во слезах не видит хозяина.» Ай же ты, Соломанида златоволосая. Есь ли тебе вольняя волюшка выйти из синего морюшка, со мной роспроститьця, востры ножи наточены, зарезать хочуть«. Эта Соломанида к бережку и приплыла утушкой, взяла, эты перья срыла с себя, схватились с козлом берёменем и умильне словамы прицитаат, болезно очень плачють.»
Ну, этот Иван-царевич проплакал, на их смотряци. Взял эту кожерину, перья-то эты бросил в огонь, и пошол щёвер, и это Соломанида и схватилась за кужерину, уцяла хватать, а и надеть нечего и почала по закустовью бегать, искать, взять нецего. Он взял, Иван-царевич, хватил ю клещамы крепкима, зажал крепко и почал прутом хлыстать железным. Так уж она всяко повёртывалась: зверями, медведями и какой твари на свети нет, так тым не повернулась, а то всим, повярнулась золотым веретешечком. Взял, золотоо веретешечько переломил через коленко, пятку кинул назад, а щопотку наперёд. «Назади стань золота гора, на переди стань молода жена лучше старого и прежняго». Она как поворотилась молодицей, так вдвойни стала лучше, што была. Ну, он взял их, домой повёл, козла и жону; эту Егибихину доцерь взял, привязал к тридевети жеребьцям необъежжанным да спустил в чисто поле; ю жаребьци розлягали, роспинали, по чисту полю розстреляли (ну, хоть ростаскали, хоть). Ну, тым дело и кончилось; а он с этой царевной стал жить и лучше старого, лучше прежнего, и козла стали кормить, ащё лучше наблюдать.
Страница 2 из 3
