Исход

Сначала вороной пытался последовать за хозяином, но что-то невидимое, созданное туманом и шорохом трав, стреножило его липким холодом. Когда он прянул в воздух, освобождаясь от этих пут, то лишь описал в воздухе дугу, и врастяжку шлепнулся в траву. Снова и снова пытался он вскочить на ноги, и когда это ему, наконец, удалось, он мог только трепетать всеми мускулами, сухожилиями и шкурой, храпя и кося белками глаз, налитыми кровью. Когда конь обернулся, прижав уши, выдыхая пар из косо поставленных ноздрей, и яростно вращая бегающими глазами, его перекосившаяся морда напоминала уродливое человеческое лицо. Вздернутая губа, обнажившая длинные кривые зубы, придавали ему выражение гадливости и презрения. Но вот, вскинув голову и распустив хвост, встряхивая гривой, жеребец понесся вбок и вскоре слился с фиолетовым сумраком вечера.

Пробуждающийся страх, точнее его предчувствие, пробежал по позвоночникам спутников тысячей подошв маленьких грязных ножек. Хотя трудно по-настоящему испугать тех, кто когда-либо разглядывал Ад, да еще и через лупу.

Последние закатные тени ручейками крови стекли в заросли. Деревья сомкнулись над спутниками. Мрак укутал их волглым саваном ночи.

Тропинка норовила сбежать из-под ног. Ухал филин, переругиваясь с лешаком, кто-то копошился в прелом листе, чьи-то флюоресцирующие глаза неожиданно вспыхивали, провожали путников задумчивым взглядом и стремительно потухали. Осыпалась мертвая хвоя, потревоженная птицей, липла паутина, осклизлая от росы. Мох покрывал огромные ветви и свисал клочьями, серебрясь во тьме. Под ногами иногда хлюпало. Тогда вокруг троих оплетались и таяли в зеленоватой черноте призрачные шепчущие тени, словно вылепленные из древнего ужаса. Тогда путников обнимал сладковато-тошнотворный запах падалины, смешанной со смолистым ароматом хвои и смрадом свежераскопанной могилы. И казалось, что сзади уже не было ничего, кроме сочащегося гноем провала безгубой пасти мертвеца.

Неожиданно деревья расступились, обнажив выход. Опять над головами троих было небо. Только теперь от багрового бездонного провала веяло холодом. Льдистыми пятнами инея мерцали звезды. На фоне изжелта-белого окна полной луны монолитным утесом мрака нависал Замок.

Под ногами снова была Дорога. Плоские каменные плиты, растрескавшиеся, поросшие чешуйками лишайников, местами терявшиеся в переплетении мертвых корней, вели прямо к тяжелым кованым воротам.

Мхи и лишайники давно растущие на неприступных стенах придавали еще более дикий вид. Покрытые патиной фигуры между бельмастыми глазами окон злобно скалились и яростно таращились пустыми глазницами мертвеца из-под савана свисавших клоком мха.

Ждущий несколько раз ударил в ворота Замка. Прозвучал прозрачный смех, окно привратника на мгновение дымно осветилось содрогающимся светом факела, ворота распахнулись. Потянуло тленом. В конце коридора, терявшегося в темноте, вздрагивало чадящее пламя факела.

Ловец, ощутив на себе могильное дыхание из чрева Замка, замешкался, тут ворота захлопнулись с гулом погребального колокола.

ИСХОД. ТРЕТИЙ.

В тени Замка тускло сияла полуразрушенная беседка, заросшая шиповником и ежевикой. Ловец решил дожидаться рассвета рядом с беседкой.

Стенами беседки служил скелет единорога, когда-то богато украшенный резьбой — сосновые ветки с шишками, переплетающиеся с кентаврами. Игра теней придавала, изъеденным червями столбикам-кентаврам, необычайную живость и выразительность. Ловец дремал. Сквозь тревожное свое забытье слышал он бормотание родных волн, шлепки мокрых плавников, всхлипы лягушек, шелест тростника Под влажной луной неожиданно громко затосковали реальные лягушки. Лес вплотную подкрался к беседке и замер в грозном молчании трухлявых стволов. К Ловцу потянулись корни, какие-то лианы нежно и ласково оплетали его своими побегами, мурлыкая от удовольствия. Все теснее и теснее смыкалась растительность вокруг спящего. И поздно он вырвался из объятий Морфея, слишком стремительно ринулись в атаку изголодавшиеся корни. Они пронизывали его, вывинчивались наружу из ушей, рта, того, что когда-то было его глазами. В беззвучном вопле голода раскрывались хищные маленькие пасти, вооруженные острейшими клыками, источая гной и кровавую слизь, ныряли обратно в разрываемую ими плоть, снова прорывались наружу. То, что еще час назад было человеком, дергалось и вздрагивало в безумном танце шевелящихся корней. Обнажались кости, освобожденные местами от плоти, разламывались со скрежетом и похрустыванием. Кишки были выворочены наружу, они содрогались, как гниющая гирлянда протухших сарделек, в них копошение корней было особенно бурным.

Небольшая группка молодых корешков терзали вырванную из сустава кисть руки, хлюпая обрывками сухожилий, урча и постанывая от удовольствия. Когда какому-то из корней утолял голод, он выпускал длинный и тонкий побег, на конце которого расцветала бархатная черная головка пятилепестковой розы, источавшая зловоние.