Не хотелось потерять желание

Поскольку Сухарев-отец был умным, то умных обычно никто не любит; с ними даже пытаются бороться. Поэтому даже воспитательница не стала докучать Петеньке этим дурацким вопросом — «зачем ты так себя повел». Но дело в том, что Петенька сам «раскололся».

— Я не забияка! — тут же завопил Петенька.

— А кто ты? — ухмыльнулся самодовольный папаша.

— Может, объяснишь, зачем ты выбил ребенку зубы, если ты не забияка и не хулиган, который не отдает себе ровно никакого отчета в своих действиях?

— Я не глупый и не тупой! Я просто пытаюсь быть жестоким ребенком! Я же не виноват, что у меня ничего не получается? Почему у других получается, а у меня нет? Почему почти все жестокие, а я нет!

— И поэтому ты схватил дубину и выбил все зубы! — усмехался отец-Сухарев.

— Чтобы доказать всем, что ты не лучше их.

— Вы ничего не понимаете… Просто сейчас очень модно быть жестоким и безжалостным! Все дети жестокие! — распинался перед этим махровым эгоистом бедненький Петенька.

— А чем я хуже? Почему я не могу быть таким, как все!

— Петенька, — пыталась вмешаться в разговор стеснительная воспитательница, — очень много добрых и хороших деток… — Это враки! — верещал разошедшийся уже на всю катушку Петя.

— Они не белые и пушистые, а избалованные груднички, которые постоянно сюсюкаются: сюсечки-пусеньки, сюсю-мусюсю. Это наоборот самые ужасные предатели, а не добрые и хорошие… — Тебе не стыдно? — попытался угомонить его папа Сухарева.

— Я потом, позже отвечу, — сказал резко поутихший Петенька.

— На что ты ответишь?

— На вопрос. Я действительно хочу объяснить, стыдно мне или нет.

Поскольку от детсадика до дома идти было недалеко, то отец-Сухарев не ехал на машине. В данный момент он пешком добирался.

Сейчас такое время, что, если идти по улице, то нигде не найдешь такого места, чтобы можно было остановиться, например, возле понравившейся тебе припаркованной машины, простоять около нее целый час и не увидеть ни единого прохожего. То есть, чтобы решить, что тебя не заметила ни единая живая душа. Но, когда отец-Сухарев добирался домой, ему показалось, что в данный момент его окружает именно такая необычная местность. То есть, можно было запросто остановиться подле какого-нибудь внедорожника, прихватить с собой пару канистр и попытаться позаимствовать бензину. А правильно — зачем самому покупать, ведь он сейчас так дорого стоит. А, если никто так до сих пор и не появится в поле зрения похитителя, то он запросто может подойти к следующему «богатому» авто и повторить понравившуюся ему процедуру.

Причем, было утро, солнце уже довольно далеко успело выползти из-за горизонта, но, как казалось Сухареву-старшему, улицы резко погружались в полумрак. Они не просто обезлюдели, но и… Вокруг спешащего домой Сухарева поползли странные-длинные тени.

— Можно вопрос один задать? — услышал Сухарев из-за спины чей-то детский голос. Хотя, почему «чей-то»? Он ведь только что разговаривал с этим мальчуганом, пяти минут еще не прошло. То есть, он должен был узнать, но с другой стороны понимал, что это невозможно. Тот малыш, с которым они разговаривали, сейчас находится в детсаде.

— Это вы устроили такую темень? — спросил тот сразу, как удивленный Сухарев обернулся и убедился, что перед ним действительно тот самый сорванец, выбивший его Сереге все зубы и устроивший после этого какой-то нелепый спектакль. Однако Сухарев потерял дар речи: этот малыш, каким бы сорванцом он ни был, никак не мог выскользнуть на улицу, поскольку на входе сидит секьюрити, охраняющий детсад для обеспеченных семей.

— Почему вы меня преследовали? — продолжал малыш.

— Вам самому не стыдно?

Перед Сухаревым он стоял в той же одежде, в которой был в детском садике: в маечке, которую надевают под пижаму, в колготах, в шортиках и босиком. На улице была слякоть, а он босиком. Однако Сухарев воздержался от замечаний на подобную тему: малыш опять начнет орать, что, по его мнению, все дети часто простужаются, многие болеют гриппом, а он — чем хуже других, ему тоже очень хочется болеть.

— Вообще-то, — подал Сухарев голос, — если ты заметил, то я обернулся. Из этого следует, что не я, а ты… — Нет, неправда! — топнул малыш ножкой.

— Не я вас, а вы меня позвали! И обернулись не вы, а я! Зачем вы пытаетесь заморочить мне голову? Думаете, раз я маленький, то вам это легко удастся? Ошибаетесь. Не один вы самый хитренький во всём мире.

— Ну что ж, — попытался папа Сухарева изобразить на своем лице добрую улыбку, — молодец. Ты лучше меня знаешь… — Неправда! — каким-то очень громким и звонким голосом крикнул малыш.

— Вы фальшивите, потому что там, в детском садике, вы подумали, что я глупый и избалованный, капризный ублюдок, которого папаша мало драл ремнем.

— Но зачем же выражаться такими словами?