Режим свободного полета

Весенняя грязь под ногами была скована утренним морозцем, мутные зеркала луж смотрели в небо. Бегущий издалека ветер колющей волной ударил в спину, я сжалась еще сильней. Но вскоре в нос ударил запах железной дороги, вечная мазутная грязь и сухая пыль, даже холодный утренний воздух ни чуть не изменил ароматы железки. Пройдя пару сотен метров по западной ветке, я села на деревянные шпалы. Из правого кармана джинс я достала ириску, люблю их непонятный вкус, и когда зубы облеплены этой тугой конфетой. Это не дурацкая карамель, которую любит покупать мачеха, ее я люблю даже меньше, чем эти конфеты. Она всегда уверяет, что мы с ней лучшие друзья, когда папа приходит домой. «Мы с ней хорошо ладим, правда, Алисочка?» А за спиной она усмехается, ожидая, когда сможет от меня избавится. Как я ненавижу эту ехидную крысу! Прошло не больше семи минут, когда рельсы мерно вздрогнули, по их железным телам бежала дрожь. Перенявший колебания воздух вибрировал, наполняясь выхлопами приближающего поезда.

Сорокалетний мужчина, одетый в дорожный комбинезон, забрызганный маслом и поршневыми выхлопами, устало смотрел в бегущие вперед полосы рельс. Он нес седьмой день вахты, седьмой день без сна и нормальной еды. Холодные бутерброды и чай старой заварки, может только иногда пачка бич-пакетов. Головная боль и весенняя простуда скрашивали предпоследний день в смене. Было около девяти утра, по обочинам дороги тянулся легкий туман, поезд, чуть набрав скорости, легонько трясся в понятном только ему трансе. Здесь на севере редко выдавалась такая погода, чаще случались ранние грозы с долгими ливнями. Тогда работа превращалась в сущий ад, дороги размывало, и дни тянулись в сером нескончаемом круговороте. Но сегодня было иначе, только что проснувшееся солнце смотрело из-под опущенных век на высокие горы, ветер спал, закутавшись в облака. Все вокруг спало, из соседнего купе доносился дружный храп, радио, несмолкающее целыми сутками, молчало.

Пример оказался заразительней, чем говорится в поговорке. Он начинал засыпать, зевки становились более частыми, подбородок ударил в грудь, и глаза сомкнулись. Ему чудилась уходящее вдаль шоссе, он восседал на нержавеющей классике Харли. По его продолговатому бензобаку шли яркие полосы огня, дьявол вложил в него всю душу, отдав весь жар преисподни на двигатель этого монстра. И теперь простой рабочий, чья биография уместится на одном тетрадном листе, стал его хозяином, повелителем. Выжав всю силу ручку газа, человек и его стальной друг понеслись по асфальтовой дороге прямиком в ад. В реальность Олега выдернул глухой удар о кабину, будто неосторожная птица врезалась в лобовое стекло. Ее крылья, нелепо взмахнувшие в последний раз, встретились с поездом, превратившим тушку в кусок бесформенного мяса.

Резкая боль рванула по всему телу, сломанные от удара кости, и весящие на них мышцы, терзали еще живой мозг невероятной болью. Все что осталось после столкновения с поездом лежало у бетонной стены с надписью «Не перебегать!», и еле заметно билось в агонии. Забрызганное кровью лицо со стекленеющими глазами смотрело вверх, прейдя в сознание, кровавая маска скривилась от неописуемой боли. Хотелось скорей умереть, лишь бы не чувствовать ее, она завладела мной целиком, аккуратно отрезает от меня маленькие кусочки, показывая мне бывшие части моего тела. Я хочу умереть! Теперь я точно знаю, что, нет никакого света в конце тоннеля, или короткометражного фильма про мою жизнь, нет вообще ничего. Только боль и желание прекратить мучения любым способом. Слышный только мне дикий вопль вырвался из сломанной грудной клетки, вслед за ним в небо рванул мой дух.

— Так нормально?

— Да.

Я смотрел в серое октябрьское небо, потирая мозолистой рукой подбородок. Мне шел 65 лет, и уже как 7 лет я прикован к инвалидному креслу. Теперь катаюсь на нем по своей комнате 3 на 3, жизнь стала существованием. Редкие письма детей, да и то открытки со скупыми «Поздравляем!», внукам наверняка уже по 20. А я один, в своем вечном троне на колесах, не так давно меня посещали мысли о самоубийстве. Так будет проще для всех, освободится еще одна комната в больнице, дети перестанут тратить деньги на бесполезные открытки. Будет для всех, и в-первую очередь для меня. Наконец-то почувствую себя человеком, а не растением над которым проводят эксперименты. Я смогу вновь пойти собственными ногами.

— Спасибо, Ирочка. Можешь идти, дальше я сам.

— Спокойны ночи, Павел Сергеевич.

Ирочка единственный человек, с которым я вижусь за последние две недели. Совсем не выезжаю из своей комнаты, четыре стены кажутся милей, чем компания придурковатых соседей. Они говорят о мертвых вождях, о мертвом времени, будучи еще живыми. Я чувствую в себе жизнь, которая давно покинула их, оставив только бормочущих существ с морщинистыми лицами и лысеющими головами. Но скоро она меня оставит, у меня будет новая. Смешно, сменить жизнь как старую вещь. Зайди, в ближайший магазин и спроси у продавца.