Летом 1927 года я внезапно прервал свое небольшое путешествие по достопримечательностям Новой Англии и в нервном истощении вернулся в Кливленд…
Добавить в моё избранное
14 мин, 3 сек 2227
К очарованию от ювелирных шедевров примешивалось отвращение от злобных и глупых легенд, рассказанных билетным кассиром о самом Марше.
[Стр. 17:] Дверь офиса продаж Маршей была открыта, и я вошел с некоторой надеждой. Интерьер был захудалый и плохо освещенный, но содержал большое количество хорошо сработанных выставочных витрин.
Моложавый мужчина подошел встретить меня, и когда я изучал его лицо, новая волна беспокойства одолела меня. Он не был некрасивым, но было в его чертах и тембре голоса что-то ненормальное. Я не мог заглушить в себе внезапное отвращение, и хотел прекратить изображать из себя любопытного исследователя. Прежде чем я осознал это, я уже говорил клерку, что являюсь скупщиком ювелирных изделий для фирмы из Кливленда, и приготовился продемонстрировать свои знания в этом деле. Притворяться скупщиком, было, однако тяжело.
Клерк включил светильники и стал водить меня от одной витрины к другой, и когда я увидел сверкающие чудеса, то ноги мои подкосились, а речь стала бессвязной. Не принимая во внимание мою чрезмерную чувствительность к красоте, я буквально задыхался от чужеродности вещей, смотрел зачарованно, отмечая, что подставки под украшениями совсем неуместны. Даже сейчас я с трудом могу описать то, что увидел — хотя те, кто имеет у себя такие сокровища или мог видеть их в музеях, могут восполнить недостающие слова. Такое большое количество удивительных творений вызывало ужас и беспокойство. Так или иначе, но эти украшения и рисунки, казалось, не могли быть творением рук человека и еще менее вероятно, чтобы их выплавляли на фабрике в двух шагах от отеля.
Узоры эти наводили на мысль о далеких местах, невообразимых безднах космоса и монотонной морской пучине, и в своем хитросплетении производили почти зловещее впечатление. Некоторые из изображенных на украшениях монстров вызывали во мне темные псевдо-воспоминания, которые я пытался… [стр. 21:] … позор и богохульство скрытого Иннсмаута.
Он, как и я, был нормальным существом, рожденным вне этого города упадка, и тоже был напуган. Но поскольку он был неразрывно связан с происходящим, воля его была уже сломана, в отличие от меня.
Отвязавшись от пожарных, которые пытались завести с ним разговор, старик поднялся на ноги и приветствовал меня, как будто я его знакомый. Продавец из бакалейной лавки сказал мне, где дядя Зэдок обычно берет спиртное, и не говоря ни слова, я начал вести старика в нужном направлении — через площадь на Элиот-стрит.
Его поступь была на удивление бойкой для его возраста и нетрезвого состояния, и я поразился прочности его тела. Моё желание поскорее покинуть Иннсмаут временно убавилось, и я почувствовал странное желание услышать старые легенды, которые может поведать Зэдок.
Я купил кварту виски в каком-то захудалом магазинчике и привел старика Задока через Саут-стрит, через совершенно заброшенный участок набережной, и еще дальше на юг, выбирая место, где даже рыбаки на далеком волнорезе не могли бы увидеть нас, и мы могли бы поговорить спокойно. По какой-то причине старику не понравилось выбранное мной место — он бросал нервные взгляды на море в направлении Рифа Дьявола — но ради бутылки виски он готов был терпеть. После того, как мы нашли удобное место на краю гниющей пристани, я дал Зэдоку глотнуть из бутылки, и ждал, пока виски на него подействует. Я, однако, старался соблюдать меру, поскольку не хотел, чтобы хмельная словоохотливость Зэдока переросла в бесполезное для меня невменяемое оцепенение.
Когда старик немного захмелел, я стал осторожно расспрашивать об Иннсмауте, и был поражен страшной и искренней серьезностью его голоса. Он не выглядел таким же сумасшедшим, как его россказни, и я содрогался от ужаса, хотя не мог поверить в то, что он говорил.
Сомневаюсь, что в это поверил бы даже доверчивый и суеверный отец Иваницкий.
[Стр. 17:] Дверь офиса продаж Маршей была открыта, и я вошел с некоторой надеждой. Интерьер был захудалый и плохо освещенный, но содержал большое количество хорошо сработанных выставочных витрин.
Моложавый мужчина подошел встретить меня, и когда я изучал его лицо, новая волна беспокойства одолела меня. Он не был некрасивым, но было в его чертах и тембре голоса что-то ненормальное. Я не мог заглушить в себе внезапное отвращение, и хотел прекратить изображать из себя любопытного исследователя. Прежде чем я осознал это, я уже говорил клерку, что являюсь скупщиком ювелирных изделий для фирмы из Кливленда, и приготовился продемонстрировать свои знания в этом деле. Притворяться скупщиком, было, однако тяжело.
Клерк включил светильники и стал водить меня от одной витрины к другой, и когда я увидел сверкающие чудеса, то ноги мои подкосились, а речь стала бессвязной. Не принимая во внимание мою чрезмерную чувствительность к красоте, я буквально задыхался от чужеродности вещей, смотрел зачарованно, отмечая, что подставки под украшениями совсем неуместны. Даже сейчас я с трудом могу описать то, что увидел — хотя те, кто имеет у себя такие сокровища или мог видеть их в музеях, могут восполнить недостающие слова. Такое большое количество удивительных творений вызывало ужас и беспокойство. Так или иначе, но эти украшения и рисунки, казалось, не могли быть творением рук человека и еще менее вероятно, чтобы их выплавляли на фабрике в двух шагах от отеля.
Узоры эти наводили на мысль о далеких местах, невообразимых безднах космоса и монотонной морской пучине, и в своем хитросплетении производили почти зловещее впечатление. Некоторые из изображенных на украшениях монстров вызывали во мне темные псевдо-воспоминания, которые я пытался… [стр. 21:] … позор и богохульство скрытого Иннсмаута.
Он, как и я, был нормальным существом, рожденным вне этого города упадка, и тоже был напуган. Но поскольку он был неразрывно связан с происходящим, воля его была уже сломана, в отличие от меня.
Отвязавшись от пожарных, которые пытались завести с ним разговор, старик поднялся на ноги и приветствовал меня, как будто я его знакомый. Продавец из бакалейной лавки сказал мне, где дядя Зэдок обычно берет спиртное, и не говоря ни слова, я начал вести старика в нужном направлении — через площадь на Элиот-стрит.
Его поступь была на удивление бойкой для его возраста и нетрезвого состояния, и я поразился прочности его тела. Моё желание поскорее покинуть Иннсмаут временно убавилось, и я почувствовал странное желание услышать старые легенды, которые может поведать Зэдок.
Я купил кварту виски в каком-то захудалом магазинчике и привел старика Задока через Саут-стрит, через совершенно заброшенный участок набережной, и еще дальше на юг, выбирая место, где даже рыбаки на далеком волнорезе не могли бы увидеть нас, и мы могли бы поговорить спокойно. По какой-то причине старику не понравилось выбранное мной место — он бросал нервные взгляды на море в направлении Рифа Дьявола — но ради бутылки виски он готов был терпеть. После того, как мы нашли удобное место на краю гниющей пристани, я дал Зэдоку глотнуть из бутылки, и ждал, пока виски на него подействует. Я, однако, старался соблюдать меру, поскольку не хотел, чтобы хмельная словоохотливость Зэдока переросла в бесполезное для меня невменяемое оцепенение.
Когда старик немного захмелел, я стал осторожно расспрашивать об Иннсмауте, и был поражен страшной и искренней серьезностью его голоса. Он не выглядел таким же сумасшедшим, как его россказни, и я содрогался от ужаса, хотя не мог поверить в то, что он говорил.
Сомневаюсь, что в это поверил бы даже доверчивый и суеверный отец Иваницкий.
Страница 4 из 4
