В чернильном пятне

Я нажал кнопку, и тонкое стекло спряталось в дверцу. В салон ворвалась влажная прохлада.

— Никак не могу привыкнуть к этому запаху.

Маша оторвала взгляд от дороги и посмотрела на меня.

— Так пахнет шторм, братишка.

— Спасибо, что уговорила Гаррета выписать меня. Старик совсем измучил своими тестами.

Она пожала плечами:

— Это было правильно.

Под колесами продолжали стелиться мили.

Я задремал.

В обрывках снов я видел коридоры больницы, ветер, гуляющий пляжами осенней Флориды и чернильные пятна теста Роршаха. Я прошел целую тучу этих чертовых тестов, пока лежал в клинике, здесь — в Майами.

Но в сновидениях чернильные пятна постоянно переливались, вызывая головную боль.

Слабые попытки узнавания. Это машина. Сигарета в пепельнице. Лифт над бездонной шахтой. Крыса… Шторм добрался до аэропорта раньше нас.

Пальмы колыхались на ветру, сбрасывая длинные листья на асфальт стоянки. Машка припарковалась поближе к терминалу и помогла мне вытащить сумки.

— Пошли, — Машка взяла меня под руку.

— А машина?

— Марта отгонит её после смены. Не забивай себе голову.

Терминал, регистрация, досмотры, проверки — всё это прошло как сон. Кошмарный сюрреалистический сон. Неужели я так похож на террориста, что нужно каждые пять минут досматривать мой багаж? Зато через окна зала ожидания, уже был виден самолет. Боинг. Сине-белый и словно нарисованный акварелью — из-за дождя, льющегося потоком. Луч прожектора проводил лайнер до стыковочного фланца.

Телефон зазвонил, когда объявили начало посадки.

Машка приняла звонок и замерла посреди зала ожидания — одной рукой прижимая к голове телефон, а другой — мочку второго уха, в тщетной попытке оградиться от шума. Вскоре сестра нахмурилась, прикусила губу и спрятала телефон в сумочку.

— Это из больницы.

— И?

Отвечая, она отвела глаза:

— Только что молния подожгла склад Дикинсона, в порту. Марта сказала. Много раненых.

Офицер безопасности посмотрел на нас, потом на слабый поток пассажиров, и снова упер глаза в пол.

— Маша, ты же врач. Ты должна быть там.

Она кивнула:

— Да. Но я должна быть и с тобой тоже.

— И всё же… Езжай. Я долечу сам. Не маленький уже, — я улыбнулся, но моя улыбка растаяла под её взглядом.

— Что-то не так? Маш?

— Понимаешь… Я не могу. Ты на моей личной ответственности. А если в полете тебе станет плохо? А если… — она замялась, — Если случится приступ? Гаррет меня прибьет.

Теперь замялся уже я:

— Да всё в порядке будет.

— А если не будет? Ты вон — весь бледный. Мне страшно за тебя, Димка.

Она опустила голову. Под недоумевающим взглядом охранника я обнял её за плечи.

— Маша. Сестренка… Со мной всё хорошо.

— Четырнадцать часов, Димка… Ты выдержишь? Потом ещё пересадка на рейс до Киева… — Обещаю.

Она взбодрилась и, вырвавшись из объятий, посмотрела мне в глаза.

— Только, пообещай кое-что, ладно? Пообещай, что если ты вдруг почувствуешь, что не можешь контролировать себя… если увидишь или услышишь что-нибудь странное… Ты немедленно примешь «Зонакс» и позвонишь доктору Гаррету.

— Разве он не спросит, почему тебя нет рядом? Ты же сказала… Она приложила палец к губам:

— Это неважно. Слушай, Дим, я бы ни за что не отпустила тебя одного… но сейчас я правда нужнее бедолагам из порта, чем тебе. Посадка заканчивается. Ну же — ты обещаешь?

— Обещаю. Если что не так — звоню доктору Гаррету.

— Умница. Договорились.

На прощанье она поцеловала меня в щеку. Я развернулся и побрел к рамке металлоискателя. «Позвонить Гаррету? Как же… Не в этой жизни».

Охранник проводил меня лишь поворотом головы.

Уже на борту, стюардесса осмотрела билет и улыбнулась:

— Добро пожаловать на борт. Место 18-G. Во втором классе. Вон там, — она махнула рукой в сторону правого борта и отвернулась.

Вот он — ночной рейс. Пассажиров мало. И все как один — сонные и вялые, как осенние мухи.

Правда в отличие от терминала, в самолете было темно и холодно. Свет, струящийся из множества ламп, ничем не напоминал солнечный. Слишком желтый, слишком тусклый.

Я миновал полупустой салон эконом-класса и, отодвинув занавеску, прошел в следующий. 18-G… Ага, вот оно. Место у окна. Я забросил свой багаж в отсек над головой и рухнул в кресло. Вся эта суета, шторм и поездка очень утомили меня. Глаза слипались.

Впереди четырнадцать часов полета в недружественных небесах.

Я посмотрел в иллюминатор. За толстым стеклом мне виделся лишь кусок крыла, массивный бочонок турбины и залитый слепящим светом терминал. Где-то внизу, во тьме, суетились чернильные пятна — погрузчики и заправщики.