Зачем нужно было идти сюда второй раз? Обрадовался — слишком легко все прошло, подумал, дикие — не воины, а просто толпа голосящих придурков, таких ничего не стоит трясти каждую ночь, выдергивая по одному. Чувствовал себя волком, преследующим стадо баранов…
Добавить в моё избранное
13 мин, 50 сек 11041
И вот теперь — с поломанной рукой, выбитым глазом и колотой раной в бедре, трясущееся от страха, стонущее и хныкающее существо. Убил троих, но что толку, когда против тебя все племя.
Холодный ветер, а я почти голый, от рубашки и штанов остались лишь лоскуты окровавленных лохмотьев. Зима, хоть снега здесь давно не видели, как правило, постоянно идет дождь, перемежая мелкую морось и ливни. Кругом болото, грязь, а тихая некогда речушка превращается в бешеный поток, и горе тому, кто рискнет поискать брода. И так продолжается вплоть до весны в мае месяце, тогда тучи рассеиваются, река пересыхает, а земля трескается.
Лишь в далеком детстве было по-другому, холод не чета этому, даже вода замерзала. Давно, очень давно. А тут — словно эти старые времена вернулись — пронизывающий ветер, грязь покрылась холодной твердой коркой, а в лужах плавают кусочки льда. Мало кто теперь знает, как называется замерзшая вода, я — один из немногих. Как сейчас помню: с неба вместо дождя падал снег — белый, белее всего на свете. Может, это всего лишь детская фантазия?
Топот маленьких ног… Инстинктивно сжимаюсь в комок — жалкий и дрожащий сгусток мяса и крови. Несколько местных мальчишек в полотняных робах и шапках, с тряпками на ногах вместо обуви. О чем-то совещаются, искоса на меня поглядывая, хихикают.
Здоровой рукой прикрываю голову, скорее инстинктивно, желая в душе, чтобы какой-нибудь камень закончил мои мучения. Трясусь, кричу. В основном попадают в бок, по сломанным ребрам или по руке, трусливо защищающей висок. В первый раз я попытался до них добраться — забыл о цепи на ноге, и лишился глаза. Маленькие недоноски долго радовались.
Последний камень больно ударил по кончикам пальцев, я прикусил губу и еще сильнее застонал. Из-под ногтей выступила кровь. Неожиданно мальчишки разбежались, как стайка крыс возле трупа лошади, вспугнутые шакалом.
Я боязливо поднял голову. Молодой вождь, с копьем и дубиной, в шкурах и надвинутой на глаза кожаной шапке. Высокий, широкоплечий, со шрамом на правой щеке и хитро прищуренными карими глазами.
Постарался сжаться еще сильнее, и опять закрыл голову, ожидая удара. Вождь усмехнулся и поставил на землю миску с коричневой бурдой. Почему он кормит пленника? И почему сам, а не послал кого-нибудь? Вождь, черт — мне тогда было все равно. Набросился на еду, черпал ее здоровой рукой и хлебал прямо из миски, как животное. Как же я был голоден… — Ты знаешь, какой завтра праздник? — спросил вождь, когда миска увидела дно.
Я с удивлением поднял голову, не понимая, о чем он говорит.
— Конечно, куда одинокому стервятнику помнить о каких-то праздниках. Ну, и чем ты теперь отличаешься от животного?
Я не ответил, все еще вылизывая миску.
— Завтра Рождество, — сказал он значительно.
На груди, зарывшись в складки шкур, блестел небольшой крестик на грубой, травяной веревке. Вождь любого племени — еще и шаман, лидер культа.
— В ночь перед Рождеством мы гуляем и веселимся. Ведь это время, когда родился бог, чтобы своим появлением установить новое время — Новый Год. Благодари бога, что он родился, только поэтому ты до сих пор жив.
Дикие даже примитивней, чем я думал. Не ради мести они меня здесь держат — нет, а потому что им не позволяет убивать какой-то там религиозный праздник. Наверное, на лице что-то отразилось — получил по нему древком копья. Лежу, выплевываю остатки зубов.
— Я знаю — такие стервятники, как ты, не верят в бога. Куда вам, одиночкам — все мысли только о еде, — ногой и по поломанным ребрам.
Я зарычал только зло, напоминая самому себе раненного зверя. Вождь развернулся и нарочито небрежно, даже что-то насвистывая, пошел обратно, к центру деревни. Мне хотелось, очень хотелось броситься следом, прыгнуть ему на спину и вцепиться зубами в шею. Ощутить вкус теплой крови и напиться ею вдоволь… Постоянно кто-то находился неподалеку, хоть высохший колодец, к которому меня привязали, и стоял на отшибе. Бегали мальчишки — вырвать бы им сердце и втоптать в мерзлую землю. Иногда проходили молодки с корзинками, принарядились к празднику, на одеждах и в волосах не было грязи. Я провожал их злым глазом, мечтая повалить на землю и бить, пока хватит сил. Исполосовать лица, откусить носы и языки, выбить зубы, покромсать груди и разворотить лоно. Каждой старухе я сверну шею, проткну глаза и отпилю голову. Воины, пленившие меня, не отделаются так просто. Нет, я подвешу их за ноги, и каждый день буду отрезать по кусочку, пока не загнутся. Угадайте, с чего начну?
Затравленно дышал и понимал, что сбежать не удастся, и все мои кровожадные планы так и останутся планами.
Мне достались гнилые объедки. Старуха долго отгоняла мух, а потом швырнула, не рискнув приближаться. Подошло еще несколько диких посмотреть, как я, давясь, набросился на еду. О чем-то говорили, смеясь. Я не слышал, к тому же был поглощен едой.
Холодный ветер, а я почти голый, от рубашки и штанов остались лишь лоскуты окровавленных лохмотьев. Зима, хоть снега здесь давно не видели, как правило, постоянно идет дождь, перемежая мелкую морось и ливни. Кругом болото, грязь, а тихая некогда речушка превращается в бешеный поток, и горе тому, кто рискнет поискать брода. И так продолжается вплоть до весны в мае месяце, тогда тучи рассеиваются, река пересыхает, а земля трескается.
Лишь в далеком детстве было по-другому, холод не чета этому, даже вода замерзала. Давно, очень давно. А тут — словно эти старые времена вернулись — пронизывающий ветер, грязь покрылась холодной твердой коркой, а в лужах плавают кусочки льда. Мало кто теперь знает, как называется замерзшая вода, я — один из немногих. Как сейчас помню: с неба вместо дождя падал снег — белый, белее всего на свете. Может, это всего лишь детская фантазия?
Топот маленьких ног… Инстинктивно сжимаюсь в комок — жалкий и дрожащий сгусток мяса и крови. Несколько местных мальчишек в полотняных робах и шапках, с тряпками на ногах вместо обуви. О чем-то совещаются, искоса на меня поглядывая, хихикают.
Здоровой рукой прикрываю голову, скорее инстинктивно, желая в душе, чтобы какой-нибудь камень закончил мои мучения. Трясусь, кричу. В основном попадают в бок, по сломанным ребрам или по руке, трусливо защищающей висок. В первый раз я попытался до них добраться — забыл о цепи на ноге, и лишился глаза. Маленькие недоноски долго радовались.
Последний камень больно ударил по кончикам пальцев, я прикусил губу и еще сильнее застонал. Из-под ногтей выступила кровь. Неожиданно мальчишки разбежались, как стайка крыс возле трупа лошади, вспугнутые шакалом.
Я боязливо поднял голову. Молодой вождь, с копьем и дубиной, в шкурах и надвинутой на глаза кожаной шапке. Высокий, широкоплечий, со шрамом на правой щеке и хитро прищуренными карими глазами.
Постарался сжаться еще сильнее, и опять закрыл голову, ожидая удара. Вождь усмехнулся и поставил на землю миску с коричневой бурдой. Почему он кормит пленника? И почему сам, а не послал кого-нибудь? Вождь, черт — мне тогда было все равно. Набросился на еду, черпал ее здоровой рукой и хлебал прямо из миски, как животное. Как же я был голоден… — Ты знаешь, какой завтра праздник? — спросил вождь, когда миска увидела дно.
Я с удивлением поднял голову, не понимая, о чем он говорит.
— Конечно, куда одинокому стервятнику помнить о каких-то праздниках. Ну, и чем ты теперь отличаешься от животного?
Я не ответил, все еще вылизывая миску.
— Завтра Рождество, — сказал он значительно.
На груди, зарывшись в складки шкур, блестел небольшой крестик на грубой, травяной веревке. Вождь любого племени — еще и шаман, лидер культа.
— В ночь перед Рождеством мы гуляем и веселимся. Ведь это время, когда родился бог, чтобы своим появлением установить новое время — Новый Год. Благодари бога, что он родился, только поэтому ты до сих пор жив.
Дикие даже примитивней, чем я думал. Не ради мести они меня здесь держат — нет, а потому что им не позволяет убивать какой-то там религиозный праздник. Наверное, на лице что-то отразилось — получил по нему древком копья. Лежу, выплевываю остатки зубов.
— Я знаю — такие стервятники, как ты, не верят в бога. Куда вам, одиночкам — все мысли только о еде, — ногой и по поломанным ребрам.
Я зарычал только зло, напоминая самому себе раненного зверя. Вождь развернулся и нарочито небрежно, даже что-то насвистывая, пошел обратно, к центру деревни. Мне хотелось, очень хотелось броситься следом, прыгнуть ему на спину и вцепиться зубами в шею. Ощутить вкус теплой крови и напиться ею вдоволь… Постоянно кто-то находился неподалеку, хоть высохший колодец, к которому меня привязали, и стоял на отшибе. Бегали мальчишки — вырвать бы им сердце и втоптать в мерзлую землю. Иногда проходили молодки с корзинками, принарядились к празднику, на одеждах и в волосах не было грязи. Я провожал их злым глазом, мечтая повалить на землю и бить, пока хватит сил. Исполосовать лица, откусить носы и языки, выбить зубы, покромсать груди и разворотить лоно. Каждой старухе я сверну шею, проткну глаза и отпилю голову. Воины, пленившие меня, не отделаются так просто. Нет, я подвешу их за ноги, и каждый день буду отрезать по кусочку, пока не загнутся. Угадайте, с чего начну?
Затравленно дышал и понимал, что сбежать не удастся, и все мои кровожадные планы так и останутся планами.
Мне достались гнилые объедки. Старуха долго отгоняла мух, а потом швырнула, не рискнув приближаться. Подошло еще несколько диких посмотреть, как я, давясь, набросился на еду. О чем-то говорили, смеясь. Я не слышал, к тому же был поглощен едой.
Страница 1 из 4
