Вороны

Нехорошо, что дымили. Хотя надо сказать, дым для меня как флюгер, чтобы знать, откуда дует ветер. Но сегодня не это главное. Две трубы рядом, расстояние между ними как моя ладонь, а дым относился ветром в противоположные стороны: четко прорисовались рога. Взмах палочкой дирижера — невидимки, и рога превратились в крест. Рога, крест, рога, крест. Это что, сигналы? Для кого? И еще туман, да, в то утро был туман. Впечатление, будто огромный черт высунул рога из преисподней и пытался вылезти. Но крест его отпугивал.

Люди семьями спешили к морю, и, непонятно почему, никто ничего не замечал. Иначе бы собралась шумная толпа.

Дым из труб разбегался, сближался, скрещивался, снова разбегался. Высоко в небе превращался в клочья и таял без следа.

Мне было жутко, хотелось бежать. Я резко свернула к морю, откуда труб не видно, подошла почти к воде и села на зеленую траву. Везде трава выгорела, но здесь зеленела. Рядом с морем протекал подземный родник, и в одном месте выбивался на поверхность, даже образовался небольшой водоем. Пляж назывался «Зеленый островок».

Я села, никого больше не было, — стоячая заболоченная вода отпугивала отдыхающих. Недалеко от берега густые заросли камыша, там же водились змеи. Родник в этом месте впадал в море, поэтому и вырос камыш.

Вот и хорошо, вот и славно, как приятно смотреть на воду и не отвлекаться на человеческие, надоевшие голоса. На воде утки. Черные, с белыми пятнами над клювами, плыли на юг, к солнцу, а утка с красной головой издавала резиновые звуки, как если бы воздух проходил через небольшое отверстие, и плыла к камышам. В детстве у меня была такая утка, желтая, с красной головой, без нее я отказывалась мыться в ванне.

Я поднялась и как под гипнозом, двинулась за красноголовой уткой и, поскользнувшись, упала в дурно пахнущую грязь. Вонючая, наверное, полезная. С трудом вылезла, илистое дно не отпускало, облепленная липкой чернотой, села на солнце, обсушиться. Грязь смывать не стала.

Откуда-то явились две девицы. Девственно белокожие, недавно приехали. Неужели полезут туда же, в болото?

Они не сразу подошли к этому месту. Ходили кругами, приближались ко мне и удалялись. Все, ушли, — радовалась я, но нет, снова приблизились. Что их так притягивало, когда рядом песчаный пляж, не знаю. Вид у них был такой, будто что-то искали. Или кого-то. Но ведь здесь кроме меня и уток никого больше не было.

Может, решили, что от грязи похорошеют? Я злилась на них, шли бы отсюда. Когда они, наконец, подошли близко к воде, рядом со мной, я отвернулась. Раздражение не позволило увидеть, только услышала два резиновых громких всхлипа и все. Вода сомкнулась над ними, поверхность разгладилась, как будто ничего не произошло.

В памяти четко сохранились: блондинка, кажется, натуральная, по-деревенски полненькая и гладкая, в голубом купальнике, и шатенка, худая, высокая, в белом купальнике с черным узором. Я еще подумала, как выигрышно смотрелся бы ее купальник на загорелой коже.

От них остались горка разноцветного тряпья и термос. Такой, о каком я давно мечтала. Но, махнув рукой, бежала. Бояться мне было нечего, не я их в гиблое место толкнула. Но ведь жуть как страшно! Были девицы, и не стало.

Домой возвращалась по едва заметной тропинке, давно протоптанной и забытой, как вдруг прилетели две вороны и сели в сторонке. Большие, черные, скорее, вороны, с ударением на первый слог. Но когда они затеяли галдеж, как две сварливые бабки, я поняла, нет, вороны, с ударением на втором слоге. Они взлетали, садились на тропинку впереди меня, и я не заметила, как пошла следом за ними. За насыпью, мусор вывезли со стройки, не обнаружила ничего кроме сухой травы. Птицы куда-то исчезли, будто и не было их.

На следующее утро я отодвинула штору и увидела, как на балкон опустились две птицы, сели в профиль и направили на меня два круглых глаза. Одна серая с черными крыльями, длинноногая и худая, вторая кругленькая как бочонок, и светлее первой.

Сырое мясо у меня было, они быстро склевали и улетели.

Пришла подруга, является, когда хочет, без приглашения. Ее профессия — вдова. Киллер в женском обличье. Любимое занятие — гляделки. Уставится своими темными очами и улыбается. Улыбка все шире и шире, пока не обнажится коронка на коренном зубе. Золотой блеск ослепляет, и я зажмуриваюсь.

После продолжительного хохота, наконец, опускается занавес, золотой блеск гаснет, и подруга начинает есть все подряд.

Как-то еды больше не осталось, даже муки не было, она почти полную солонку сыпанула в рот и не поморщилась.

Завидую ей, еще молодая и привлекательная, сумела, добилась экономической независимости. Чего еще ей желать, если главное в жизни, — это свобода.

Она походила по квартире, на балкон мельком взглянула.

— Вороны твои? — спросила она и внимательно посмотрела на меня.

Я удивилась, ведь улетели, и опять вернулись.