Деревянные дома встречались ему здесь и раньше, но этот был не столько даже старым, сколько старомодным. Этакий замок в дереве, с резными львиными головами и даже одинокой горгульей на крыше, весь перевитый плющом, за которым лишь угадывались бревенчатые стены.
Добавить в моё избранное
13 мин, 17 сек 6865
Старик же пошел прочь, жестом призывая Джеймса следовать за ним.
Попросил сменщика остаться, догадался Джеймс.
— Приют Габриэля, — сквозь кашель проговорил старый человек несколько минут спустя, сворачивая во все более глухие и грязные переулки, — сгорел три года назад. Ночью. Часть детей погибла. Часть сейчас в Макнамара.
Джеймсу стало нехорошо. Он молча следовал за стариком. Тот больше не проронил ни слова.
Они шли по узким улицам, круто уходящим вниз, все время вниз, построенным отнюдь не для того, чтобы по ним мог проехать автомобиль. Эти улицы чудились странным, нереальным местом для современного города, их просто не должно было существовать. Но Джеймс шел по ним, пустым, с разбитыми окнами и заржавевшими фонарными столбами.
Наконец, старик вывел его в какое-то место, где не было домов, на окраину города, к большой свалке. Когда пустые дома закончились, начались бездомные люди. Джеймс мимоходом подивился этому, ему стало странно, почему никто не живет в тех домах. Впрочем, откуда ему знать — может быть, живут. Или, по крайней мере, существуют.
Оборванные нищие провожали взглядом двух хорошо одетых людей, прикидывали, кто они, сколько у них денег, зачем они здесь.
Наконец, старик подошел к грязной, оборванной палатке, перед которой горел костер, и легонько пнул по ней ногой.
Из палатки выполз старый негр. Он был пьян. От него особенно плохо пахло.
Старик показал на него пальцем. Джеймс достал ксерокопию и протянул ему.
Негр смотрел на фотографию долго, очень долго. Он начал раскачиваться, слезы полились у него из глаз, капая на бумагу. Джеймс попытался отнять ее, но негр отпрянул, закричав что-то нечленораздельное, и зарыдал. Его бесформенные крики походили на воспоминания, которые разум пытается изгнать из себя без необходимости облекать их в человеческую речь. В них угадывались местоимения и слоги, но и только. Это была история — летопись, которую никто никогда не сможет понять.
Не переставая рыдать, негр полез в палатку, и вскоре вытащил оттуда какую-то тряпку, которая когда-то была зеленого цвета. Он протянул ее Джеймсу. Тот отшатнулся — тряпка была столь грязна, что казалось, лишь взяв ее в руки, можно получить букет разнообразнейших болезней и паразитов. Но негр стоял, не двигаясь, держа ее на руках, будто настоящее сокровище, и Джеймс получил возможность рассмотреть получше этот кусок ткани. И он увидел вдруг, как в коросте грязи мелькнуло что-то золотое.
Это было детское пальтишко. С большими потертыми позолоченными пуговицами.
Средней пуговицы не хватало.
Джеймс взял пальто. А потом схватил негра другой рукой за остатки лацканов и стал трясти, выкрикивая один и тот же вопрос, и не получая ответа, так и не получая ответа:
— Как ее звали?! Как ее звали, отвечай?! Как ее звали?! Как ее звали?!
Когда Джеймс каким-то образом оказался у дверей дома миссис Коншенс, уже смеркалось.
Дом был пуст. Все двери были открыты. Миссис Коншенс просто исчезла — на время, или навсегда, не имело уже никакого значения.
Наверху что-то отчаянно скреблось в письменном столе. Джеймс открыл верхний ящик. Он не удивился тому, что увидел. Он уже ничему не удивлялся. Он знал, что это место предназначено для него. Так же, как оно было предназначено для его жены.
Последние лучи заката скрылись в облаках. Мансарда погрузилась во тьму.
В углах зашуршало.
Человек взял из ящика пуговицу, сжал ее в кулаке и сел в кресло.
Шорох становился громче. В темноте зажглись тусклые точки, множество парных точек, которые подбирались все ближе и ближе.
Точно так же, думал Джеймс, три года назад в этом кресле сидела Вероника. Точно так же она держала в руке пуговицу — все, что осталось от ее дочери. От его дочери. От нее не осталось даже имени. Только пуговица.
И он точно так же ждал, когда за ним придут крысы, которых никто не видит.
Которые приходят только к тем, кто слышит их.
Кто ждет их.
Кто достоин их.
Кто обречен на них.
Когда маленькие острые зубки впились в его шею, он даже не закричал.
Попросил сменщика остаться, догадался Джеймс.
— Приют Габриэля, — сквозь кашель проговорил старый человек несколько минут спустя, сворачивая во все более глухие и грязные переулки, — сгорел три года назад. Ночью. Часть детей погибла. Часть сейчас в Макнамара.
Джеймсу стало нехорошо. Он молча следовал за стариком. Тот больше не проронил ни слова.
Они шли по узким улицам, круто уходящим вниз, все время вниз, построенным отнюдь не для того, чтобы по ним мог проехать автомобиль. Эти улицы чудились странным, нереальным местом для современного города, их просто не должно было существовать. Но Джеймс шел по ним, пустым, с разбитыми окнами и заржавевшими фонарными столбами.
Наконец, старик вывел его в какое-то место, где не было домов, на окраину города, к большой свалке. Когда пустые дома закончились, начались бездомные люди. Джеймс мимоходом подивился этому, ему стало странно, почему никто не живет в тех домах. Впрочем, откуда ему знать — может быть, живут. Или, по крайней мере, существуют.
Оборванные нищие провожали взглядом двух хорошо одетых людей, прикидывали, кто они, сколько у них денег, зачем они здесь.
Наконец, старик подошел к грязной, оборванной палатке, перед которой горел костер, и легонько пнул по ней ногой.
Из палатки выполз старый негр. Он был пьян. От него особенно плохо пахло.
Старик показал на него пальцем. Джеймс достал ксерокопию и протянул ему.
Негр смотрел на фотографию долго, очень долго. Он начал раскачиваться, слезы полились у него из глаз, капая на бумагу. Джеймс попытался отнять ее, но негр отпрянул, закричав что-то нечленораздельное, и зарыдал. Его бесформенные крики походили на воспоминания, которые разум пытается изгнать из себя без необходимости облекать их в человеческую речь. В них угадывались местоимения и слоги, но и только. Это была история — летопись, которую никто никогда не сможет понять.
Не переставая рыдать, негр полез в палатку, и вскоре вытащил оттуда какую-то тряпку, которая когда-то была зеленого цвета. Он протянул ее Джеймсу. Тот отшатнулся — тряпка была столь грязна, что казалось, лишь взяв ее в руки, можно получить букет разнообразнейших болезней и паразитов. Но негр стоял, не двигаясь, держа ее на руках, будто настоящее сокровище, и Джеймс получил возможность рассмотреть получше этот кусок ткани. И он увидел вдруг, как в коросте грязи мелькнуло что-то золотое.
Это было детское пальтишко. С большими потертыми позолоченными пуговицами.
Средней пуговицы не хватало.
Джеймс взял пальто. А потом схватил негра другой рукой за остатки лацканов и стал трясти, выкрикивая один и тот же вопрос, и не получая ответа, так и не получая ответа:
— Как ее звали?! Как ее звали, отвечай?! Как ее звали?! Как ее звали?!
Когда Джеймс каким-то образом оказался у дверей дома миссис Коншенс, уже смеркалось.
Дом был пуст. Все двери были открыты. Миссис Коншенс просто исчезла — на время, или навсегда, не имело уже никакого значения.
Наверху что-то отчаянно скреблось в письменном столе. Джеймс открыл верхний ящик. Он не удивился тому, что увидел. Он уже ничему не удивлялся. Он знал, что это место предназначено для него. Так же, как оно было предназначено для его жены.
Последние лучи заката скрылись в облаках. Мансарда погрузилась во тьму.
В углах зашуршало.
Человек взял из ящика пуговицу, сжал ее в кулаке и сел в кресло.
Шорох становился громче. В темноте зажглись тусклые точки, множество парных точек, которые подбирались все ближе и ближе.
Точно так же, думал Джеймс, три года назад в этом кресле сидела Вероника. Точно так же она держала в руке пуговицу — все, что осталось от ее дочери. От его дочери. От нее не осталось даже имени. Только пуговица.
И он точно так же ждал, когда за ним придут крысы, которых никто не видит.
Которые приходят только к тем, кто слышит их.
Кто ждет их.
Кто достоин их.
Кто обречен на них.
Когда маленькие острые зубки впились в его шею, он даже не закричал.
Страница 4 из 4
