Шулмасы — злые духи, демоны. Могут принимать облик мужчины или женщины, иногда имеют черты животных. В буддийской мифологии монгольских народов Ш. являются искусителями людей — чтобы отвлечь их от праведного пути, хан Ш. изготавливает водку, а из утробной крови женщины — Ш. вырастает табак. Колдовская сила ведьм — Ш. заключается в золотом волосе или в пучке волос на затылке, завладев которым, человек вынуждает Ш. выполнять его желания. /из миф. словаря — Ах уж эти пятиэтажки, — весело заметил мужчина, держащий в руке мешок из красной ткани.
Добавить в моё избранное
12 мин, 53 сек 17360
В деревушке, мимо проезжая, купили, и себе, и родственникам, и друзьям конечно, тоже понабирали. Они по тематике одинаковые, но каждая чем-то да отличается, — пояснила «Снегурочка» — Спасибо.
Слегка привстав со стульев, женщины чмокнулись через стол, в то время как их мужчины, уже около десяти минут о чем-то увлеченно разговаривали, что даже и не слышали то, о чем говорили их половинки.
С зала послышался телефонный звонок. Кирилл, встал из-за стола и направился к телефону. В это время, его жена позвала Митю. Ребенок вышел из зала — встретившись в коридоре с отцом, — и вошел на кухню.
Через некоторое время, мальчик уже был в зале и стоял около разговаривающего по телефону отца:
— Папа, — на глазах ребенка налились слезы, — там Снегурочка — и как-то мило, жалостливо вытянув губки, добавил — водку пьет, — в его детском, наивном голосе слышалось волнение о сказочном существе.
— Ох нехорошая, — заглушив внутренний хохот, утешающим тоном ответил отец; и грозно добавил:
— Ну сейчас я ей.
— и с этим заявлением он резко встал и вышел; ребенок испуганно проводил отца глазами.
Едва отец успел зайти и открыть рот, чтобы «приколоться», из зала донеслось громкое, детское рыдание.
Взяв малыша на руки, Вероника фыркнула на мужа, чтобы он не лез со своими утешительными репликами. Она отнесла ребенка в ванную комнату, где опустила его в ванну. И когда та начала набираться теплой водой, молодая женщина, уже более-менее успокоила сына, периодически умывая лицо малыша намоченными ладонями. Ванна наполнилась почти на треть. Вероника сказала сынишке, что сейчас придет и, ушла, оставив воду набираться дальше.
Зайдя на кухню, где в ожидании ее отповеди, уныло сидели «дед Мороз», «Снегурочка» и глава семьи, хозяйка тут же начала отчитывать мужа, в ходе чего,«новогодними существами» были технично наполнены рюмки. И вскоре, наступило примирение.
Сидя за столом и мило беседуя, они вдруг заговорили о мальчике… в этот миг, лицо женщины обомлело. Она выскочила из-за стола и через миг, уже вбежала в ванную комнату — в квартире раздался дикий крик ужаса.
В набирающейся воде, что уже начинала переливаться через край ванны, судорожно сжав кулачки и растопырив маленькие руки и ноги, лицом вниз плавало бездыханное тело ребенка… Прошли похороны Мити. Предпраздничные дни, пытались утешить своей веселой суетой, словно внушая — смотрите на нас, как блестят лица людей в ожидании света и искрится на солнце укутанные в снег природа и городской пейзаж; точно так же как и некоторые люди, внушая — отвлекись, мол, отдайся иному, красочному; но всё это, между строк подразумевало лишь одно — сделать вид, что ничего не было… никого не было… просто стереть из памяти любимого малыша и зло. И дням было суждено пролететь над убитыми горем родителями незаметно, особенно празднику, ибо свет их праздника безвозвратно угас.
Лишь папа покойного ребенка нашел в себе в силы, сквозь невыносимую душевную боль, сделаться зомби и с пустотой в глазах и на сердце, выходить на работу… пустота, за которой пряталось безутешное горе; жена же, в отсутствии мужа, молчаливо проводила время в доме, да и по приходу, в квартире все равно продолжала царить тишина, словно смерть забрала с собой не только маленькую душу и душу его родителей, но и весь свет их жизней… Увидела женщина сон: день, траур, печаль — она снова была на похоронах. Всё так, как и было, только сейчас было какое-то унылое лето, а за спинами пришедших проститься людей, она увидела огромного мужчину в смокинге. Он смотрел прямо в ее глаза. В его лице она узнала человека, изображенного на подаренной ей статуэтке. Он ей широко улыбнулся.
Дневной свет вдруг начал таять и расплылись люди, надгробные плиты, кресты. Теперь она где далеко-далеко, в огромном, ярком, зеленом саду, что посреди бесконечной пустыни, объятой палящим, знойным солнцем. Присутствие пустыни ощущалось, хоть ее и не было видно ни на горизонте, ибо он был застлан ярким белым светом, что был где-то далеко, но сияние его, без малейшего потускнения, было и здесь; ни сквозь странные, красивые растения сада. Пред ней мужчина со статуэтки, в том же одеянии — похожий на монаха. Он лежал на мягких, темно-красных подушках под крышей изящной беседки, что сверкала, казалось, сама по себе, и полностью сделана из золота. Монах что-то долго ей говорил, но что именно, понять и тем более запомнить, женщина не смогла; единственное, что въелось в ее сознание, это обрывистые слова:
— … разбей кувшин… возьми волос… вернется твой сын… И видение пропало, так же плавно, как и первое, и взаимосвязано ли это с тем, что тут же раздался до боли знакомый, родной, детский голос:
— Мама, — пребывая во сне, женщина открыла глаза. Она лежала дома, но комната была залита нежным ярким светом, что не резал глаза. Вся мебель переливалась разноцветными бликами, словно радуга гуляла в этом свете, впитываясь своими цветами то в тот, то в другой предмет.
Слегка привстав со стульев, женщины чмокнулись через стол, в то время как их мужчины, уже около десяти минут о чем-то увлеченно разговаривали, что даже и не слышали то, о чем говорили их половинки.
С зала послышался телефонный звонок. Кирилл, встал из-за стола и направился к телефону. В это время, его жена позвала Митю. Ребенок вышел из зала — встретившись в коридоре с отцом, — и вошел на кухню.
Через некоторое время, мальчик уже был в зале и стоял около разговаривающего по телефону отца:
— Папа, — на глазах ребенка налились слезы, — там Снегурочка — и как-то мило, жалостливо вытянув губки, добавил — водку пьет, — в его детском, наивном голосе слышалось волнение о сказочном существе.
— Ох нехорошая, — заглушив внутренний хохот, утешающим тоном ответил отец; и грозно добавил:
— Ну сейчас я ей.
— и с этим заявлением он резко встал и вышел; ребенок испуганно проводил отца глазами.
Едва отец успел зайти и открыть рот, чтобы «приколоться», из зала донеслось громкое, детское рыдание.
Взяв малыша на руки, Вероника фыркнула на мужа, чтобы он не лез со своими утешительными репликами. Она отнесла ребенка в ванную комнату, где опустила его в ванну. И когда та начала набираться теплой водой, молодая женщина, уже более-менее успокоила сына, периодически умывая лицо малыша намоченными ладонями. Ванна наполнилась почти на треть. Вероника сказала сынишке, что сейчас придет и, ушла, оставив воду набираться дальше.
Зайдя на кухню, где в ожидании ее отповеди, уныло сидели «дед Мороз», «Снегурочка» и глава семьи, хозяйка тут же начала отчитывать мужа, в ходе чего,«новогодними существами» были технично наполнены рюмки. И вскоре, наступило примирение.
Сидя за столом и мило беседуя, они вдруг заговорили о мальчике… в этот миг, лицо женщины обомлело. Она выскочила из-за стола и через миг, уже вбежала в ванную комнату — в квартире раздался дикий крик ужаса.
В набирающейся воде, что уже начинала переливаться через край ванны, судорожно сжав кулачки и растопырив маленькие руки и ноги, лицом вниз плавало бездыханное тело ребенка… Прошли похороны Мити. Предпраздничные дни, пытались утешить своей веселой суетой, словно внушая — смотрите на нас, как блестят лица людей в ожидании света и искрится на солнце укутанные в снег природа и городской пейзаж; точно так же как и некоторые люди, внушая — отвлекись, мол, отдайся иному, красочному; но всё это, между строк подразумевало лишь одно — сделать вид, что ничего не было… никого не было… просто стереть из памяти любимого малыша и зло. И дням было суждено пролететь над убитыми горем родителями незаметно, особенно празднику, ибо свет их праздника безвозвратно угас.
Лишь папа покойного ребенка нашел в себе в силы, сквозь невыносимую душевную боль, сделаться зомби и с пустотой в глазах и на сердце, выходить на работу… пустота, за которой пряталось безутешное горе; жена же, в отсутствии мужа, молчаливо проводила время в доме, да и по приходу, в квартире все равно продолжала царить тишина, словно смерть забрала с собой не только маленькую душу и душу его родителей, но и весь свет их жизней… Увидела женщина сон: день, траур, печаль — она снова была на похоронах. Всё так, как и было, только сейчас было какое-то унылое лето, а за спинами пришедших проститься людей, она увидела огромного мужчину в смокинге. Он смотрел прямо в ее глаза. В его лице она узнала человека, изображенного на подаренной ей статуэтке. Он ей широко улыбнулся.
Дневной свет вдруг начал таять и расплылись люди, надгробные плиты, кресты. Теперь она где далеко-далеко, в огромном, ярком, зеленом саду, что посреди бесконечной пустыни, объятой палящим, знойным солнцем. Присутствие пустыни ощущалось, хоть ее и не было видно ни на горизонте, ибо он был застлан ярким белым светом, что был где-то далеко, но сияние его, без малейшего потускнения, было и здесь; ни сквозь странные, красивые растения сада. Пред ней мужчина со статуэтки, в том же одеянии — похожий на монаха. Он лежал на мягких, темно-красных подушках под крышей изящной беседки, что сверкала, казалось, сама по себе, и полностью сделана из золота. Монах что-то долго ей говорил, но что именно, понять и тем более запомнить, женщина не смогла; единственное, что въелось в ее сознание, это обрывистые слова:
— … разбей кувшин… возьми волос… вернется твой сын… И видение пропало, так же плавно, как и первое, и взаимосвязано ли это с тем, что тут же раздался до боли знакомый, родной, детский голос:
— Мама, — пребывая во сне, женщина открыла глаза. Она лежала дома, но комната была залита нежным ярким светом, что не резал глаза. Вся мебель переливалась разноцветными бликами, словно радуга гуляла в этом свете, впитываясь своими цветами то в тот, то в другой предмет.
Страница 2 из 4
