Тиран Восклепиус

Особо чувствительным дамам рекомендуется, не читая, сразу же упасть в обморок.

I На марше я то и дело отлучался в кусты; то же делал и Лоран, однако пореже. Когда мы растянули палатку, чтобы расположиться на ночлег, я улегся у самого входа под предлогом, что буду проявлять бдительность, и примерно раз в час неторопливо выбирался наружу — патрулировать окрестности. Оттого, наверное, и проспал самые первые утренние часы.

После завтрака, принятого внутрь в тщетной надежде, что мое чрево уже мал-мала поуспокоилось, хотел было я снова наладиться в бега, но тут воспрепятствовала мне цепкая лапка милейшего Восклепиуса, которая намертво вцепилась в рукав моей куртки.

— Эй, Габор! С чего ты животом стал таково скорбен — сырой водицы хлебнул? — спросил наш медик.

— Говорил же вам, неслухи и олухи, — в походе кипятить или хотя бы пить из серебра.

— Болота ведь кругом, и ручьи все как есть тинистые, — попытался я оправдаться.

— А еще ты, я думаю, из рук податливых крестьянок к чаю прикупил баранок, — добавил он с ехидцей.

— Скажешь, нет?

— Скажу — да, а твое какое собачье дело? — возопил я. Привычка к острым блюдам, которые готовит умелая шлюха, — это, я вам скажу, в самый корень плоти въедается… — Проблевался-то хоть на совесть?

— Угу. Да что ты лезешь, в самом деле?

— Ну и славно для начала. Хотя бы сверху не чистить. А стул у тебя желтый или зеленый?

— Да пошел ты! Голубой в крапинку и бархатом обит.

— Тээк. Запишем тебе чистосердечное признание без применения пыток.

— Ну записал. Дальше-то чего?

— Знамо что. Спускай штанцы, ложись на скамью — зараз пороть буду.

Хмуро подчиняюсь. В нашей карманной конституции записано: «Что касается проблем телесного здоровья и плотского самочувствия, вся летучая экзекуторская команда беспрекословно подчиняется своему штатному лекарю». Сам я этот пункт и сочинял.

Скамья, кстати, позорная: вечером прикатили из лесу кое-как ошкуренное бревно и накрыли его всяким старым шмотьем. Но на полу работать наш Алоизиус-из-склепа брезгует.

— Вот и хорошо, вот и ладненько, что ты такой умненький-благоразумненький, послушненький-препослушенький, — мурлычет изверг, отмыкая от своего клистира боевую иглу и погружая в чан, где с самого раннего утра остывает противохолерное пойло, которое обыкновенно вливается нам в глотки — каждый день по два стакана, утром и вечером. Когда цветет пижма, вместо холеры мы так же согласно травим глистов.

— Ты бы хоть на мой меч какую-никакую тряпицу накинул от этакого срама, — нам с ним еще работать и работать, — бормочу я, пока он набирает жижу, оттягивая поршень.

— Так они срама и не имут, — гнусно хихикает лекарь, притыкая к своему главному орудию лечебный наконечник — тупой, короткий и с широким отверстием на конце.

— Уж давно глазки гардой прикрыли и к стеночке повернулись. Чего и вам желают. Да ты не чинись, болезный мой, устраивайся поудобнее, коленки к животику подтяни, а бывший в употреблении таз подними повыше. Подушечку под бок не надобно подложить? И не надувай пузо, стервец, ты не лошадь, на которой седельную подпругу затягивают. Распустись, расслабься и получи целую бездну удовольствия.

Теперь он вздымает свой нехилый снаряд дульцем кверху и выпускает оттуда бодрый фонтанчик.

— Чтоб у тебя в кишках воздушная эмболия не случилась, — вежливо поясняет он. -Эх, что может быть лучше хорошего теплого клистира по утрам!

Еще издевается, ехидна очкастая медицейская, чтоб тебе руки оторвало!

Под конец Восклепиус натирает рабочую часть прибора каким-то жидким маслом, подает мне команду:

— Внимание, готовность номер один!

И подступает ко мне со своим пыточным инструментом, целя точнехонько в дырку промеж моих тощих ягодиц. Естественно, не промахивается.

— Охх, — кряхчу я сквозь стиснутые зубы, пока скользкая змея носика раздвигает мои полушария, а жидкое содержимое горячим колом входит в поганую дыру, далее следуя без пересадок по своему прямому назначению.

— Хоть бы остудил сначала, палач.

— От такого слышу, — отбривает меня Восклепиус.

— Нутро надо дезинфицировать? Надо. Вот и нишкни в тряпочку, а то целым кляпом заткну.

Когда экзекуция заканчивается, я томным голосом вопрошаю:

— Ну, теперь можно в кустики удалиться?

— Ты что! Лежи и терпи. Можешь на спинку лечь и дышать поглубже. Помни: терпение и труд всю болезнь перетрут. Да не рыпайся мне, скотина, не вертись юлой, а то вмиг Лорана на помощь позову — он тут невдалеке грибочки собирает.

От этакой прелестной перспективы меня бросает в холодный пот. Красавчик Принц у моего ложа скорби — это уж слишком… — И учти, — продолжает он неумолимо, — если в следующий раз какой-нибудь там люэс или герпес от своих шлюшек принесешь, клистирную воду на стиральном мыле с табаком, а то и на черном порохе настаивать буду.