Тиран Восклепиус

Воронка была по всей высоте затянута в пухлый тряпочный мешок, серебряная флейта обмотана по спирали шерстяной лентой, а «пипка», как скромно назвал Восклепиус мягкий стержень длиной в добрую пару дюймов, покоилась на фаянсовом блюде.

— Девочка, там уже с водой перемешано? — спросил наш лекарь.

— С теплой? И рядом со смесью кипяток в бычьем пузыре?

— Как вы сказали.

— Подвешивай на тот крючок, что пониже вбит, и нечего вам обеим здесь ловить, поняли?

Милосердные сестренки так и порскнули наружу.

— Так, Габор. Ты опять утешай мальца, а я один справлюсь, — проговорил Восклепиус, копошась под приподнятым одеялом с банкой жирного девкиного притиранья.

Я слегка приподнялся, чтобы посмотреть, — и с ужасом понял, что лекарь намеревается впихнуть в Лорана весь долгий конец: если не целиком, то на добрую половину длины.

— Дело делай, а не думай чего не надо, — тихо ответил мне он.

— Гладь по животу и повторяй ласковые слова. Лоран, чуть приподняться можешь? На его руке?

И тут наш обожаемый медик сотворил такое, что я едва не прыснул. Уже отвернув вентиль и направив кишку к ягодицам, он втянул в себя воздух с толикой смеси.

А пока я справлялся со своей невместной веселостью, — одним плавным движением заправил длинную штуковину вовнутрь.

— Вот. Ты почувствовал что-нибудь, малыш?

— Никак нет, дядюшка.

— А теперь?

— Вроде как дождит у меня внутри.

— Это ты жопой ешь. По пословице. Ой, только не хохочи! Габор, держи его крепче, а то всю наводку собьем!

Тут Лоран вытянулся на своем матрасе и как-то сразу обмяк.

— Алый мак подействовал, — с удовольствием констатировал Восклепиус.

— Я его, пожалуй, многовато растер, ну да ладно. Мальчугану теперь часа два лежать надо, впитывать кишками всю полезность. Просто так этого не выдержишь.

Он нашарил по углам еще пару ветхих одеял и накрыл Лорана поверх всего.

— Ты иди отдыхай, я один посторожу.

Конечно, я нацелился оттянуться со всей несвятой троицей, что также ощущала некую волнительность в самой середке. Но если мои три девицы и хотели вышибить свой гвоздик иным гвоздем, подлиннее, я был к тому вовсе неспособен. Ибо так и стояла передо мной жалостная картинка: хилые Лорановы ягодицы и трогательный хвостик, что из них вырос.

Так прошло часа полтора. И вдруг дверь в нашу светлицу распахнулась. То был Восклепиус.

— Габор, девочки! — завопил он с таким восторгом, будто только что родил двойню.

— Сей минут ко мне — наш мальчик всю как есть постельку запрудил!

Тут, разумеется, начались охи, ахи, шастанья туда и сюда с мягкими ветошками, кружевными простынями, пуховыми одеяльцами, душистыми воскурениями и куриным бульоном наиотменнейшего аромата и крепости. Наш дорогой целитель триумфально стоял около высокого кресла, где полулежал больной, сам больной тихо улыбался оттуда всем присутствующим: тоже работа. Отходы же вывозил один я. Ну да нам, палачам, не привыкать, с начала веков к дерьму приставлены.

После того, как Лоран заснул по второму кругу, мы впятером отпраздновали счастливое увенчание наших трудов. Через неделю — то же, но уже вшестером. И еще через неделю — собственно, тоже вшестером, но с куда большим размахом, в который были вовлечены также дом служебного веселья, добрый иудей по имени Мойша Струдель и все позаимствованные от моего предшественника клиенты, которым по такому случаю вышло изрядное послабление.

А еще через денек был составлен и подписан новый вариант знаменитого палаческого устава, в котором пункт о препоручении наших телесных скорбей лекарю стоял на втором месте. После основной цели: отправление нами всеми правосудия и суровой справедливости.