Смех

Ты их и сюда притащила?

Анька обиженно фыркнула:

— Ты мне, что, опекун? Твое-то какое дело?

— Ладно, ладно… — махнул он рукой.

— Мир! Давай приберемся, итоги подведем, а потом к сараю дернем. Вина я и один выпью.

Пока собирали тарелки и мыли котелок, Анька поинтересовалась:

— Чего мы сюда-то приперлись? Ну, холмик, ну, два дерева. Ручей близко, но от сарая, помнится, немногим дальше. А сейчас еще потопаем, будто за весь день не нагулялись!

— Ты почитай сама: запись архивная, старая. Как раз про эти края.

— Дима протянул ей тетрадь. Анька, вытерев руки, зашелестела страницами. Она шевелила губами, шепотом воспроизводя то, что Дима запомнил едва ли не наизусть.

В экспедиции десятилетней давности здесь побывал его научный руководитель; просто завернул на пару часов воды выпить да местность осмотреть. И сделал такую запись: «Горелова Авдотья, 87 лет. Местная легенда: А дом-то барский на пригорке стоял, там, где два деревца таперь. Там и стоял. Колонны, флигель помню… Но нехорошее место, дурное было. Еще при барах, баушка сказывала, все началось. Оттого они и не жили здесь, все болтались по чужим краям. А потом сельсовет захотели там поставить — да не далось. А чего не далось? Дурное место, говорю же. Как зачнет он смеяться — тут, значит, ничего не поможет, давай Бог ноги! И никто не ходил к дому, так все и пропало. Нет, вреда никакого не чинилось. А про смех тот мне баушка сказывала; она еще в стары годы во флигеле раз ночевала. Там и слыхала… Вот какие чудеса!» Анька ознакомилась с остальными записями — обычными рассказами о барских злодействах и о названии деревни, потом повернулась к своему спутнику:

— Ну и с чего ты взял, что это может быть интересно?

— Михеич, которому от тебя так достается, сводил меня сегодня на место, где стояла изба Гореловой. Оттуда как раз один пригорок и просматривается — тот самый, на котором мы сидим. И два дерева на нем. А поболтавшись по округе, я и сам на пару сюжетцев вышел. Вот Михеича рассказ только что расшифровал. Ну, потом посмотришь… С вариациями гореловская история. А еще один местный старожил, Федот Петров, со мной у сельпо поделился на сей счет еще одной байкой. Я в точности воспроизвести не могу: диктофон не включал, записи в такой обстановке делать совсем уж непристойным показалось. Но сюжет следующий: место действительно чудное. Двое красноармейцев заночевали в доме; во флигель не пошли отчего-то.

— Их, разумеется, никто и никогда больше не видел? — нехорошо улыбнулась Анька.

— Тут другое… Это было бы слишком просто и хорошо. А случилось нечто похуже. Дров набросали прямо посреди комнаты, костерок развели и улеглись. А в полночь проснулись и увидели, что у костра сидит кто-то. Лица он так и не показал, сидел в полутьме. Откашлялся, чтоб наверняка разбудить, и негромко сказал: «Уже скоро. Настает час. Была такая же ночь, когда я совершил убийство. А потом отрекся от высших сил. И они оставили это место; но не оставили после себя пустоты. Грех был страшен, но страшным оказалось и воздаяние. Ибо пришло нечто иное, что еще выше, нечто, чуждое нашему разумению. Уходите, ибо оно идет сюда. И уже скоро»… С этими словами мужчина пропал — в воздухе растворился.

Анька фыркнула:

— Федоту или как его там подобной муры в жизнь не придумать. Наизусть мог бы заучить — но это ж сколько времени могло занять?

— Слушай дальше! Красноармейцы поругались на происки «нечистой силы» (они скорее кулаков подозревали) и легли спать дальше. Одному, правда, стало жутковато, сон не шел — ну и отправился покурить. Повезло ему, что за порогом стоял. Выжил, вероятно, именно поэтому. И записал отчет в тетради у председателя сельсовета, который нашему Федоту дедом приходился. Что уж он увидел и услышал — внятно рассказать не мог, руки мигом трястись начинали. Но наутро его крестьяне нашли на улице без сознания. А товарищ в доме у очага так и остался. И на лице у него такое выражение было, что мужики смотреть остерегались. А на теле — никаких следов, разумеется. И все дела. Думай чего хочешь.

Анька наморщила лоб, пригладила рукой непослушную челку и заметила:

— По-моему, они местной самогонкой отравились, которую тот самый прадед Федота Петрова не очень удачно гнал. Один выпил побольше — и результат налицо.

Дима перевел дух: убедить спутницу не представлялось возможным. Уперлась и будет стоять на своем — на это он уже успел насмотреться.

— Не суди обо всех по себе… Впрочем, дело твое. Ночевать здесь все равно не будем; хотя через час можно уже караулить. Вдруг проявится.

— Дуракам закон не писан! — Анька убрала оставшуюся посуду и подхватила рюкзак.

— А я устала.

— Так и надо было сказать! Пойдемте, барышня, на сеновал.

— Отец у меня — кузнец! — Анька шутку уловила, но явно не одобрила.

— В сене кувыркаться не будем — неэстетично.