В понедельник они встретились на гулкой лестничной площадке и долго стояли друг против друга, не зная, как начать разговор — и надо ли его начинать. Наконец, тот, что был постарше, шагнул вперед, кашлянул и задал первый вопрос…
Добавить в моё избранное
13 мин, 11 сек 18332
Коля вздрагивал, просыпался и опять начинал плакать.
Они не знали, почему все взрослые превратились в чудовищ.
Они не знали, почему все дети остались людьми.
Кажется, в новостях рассказывали о чем-то страшном и странном — но дети не смотрят новости.
Мир изменился за три дня — любящие родители стали монстрами, а их чада превратились в легкую добычу.
Вряд ли в мире было много мест, где дети могли бы защитить себя или хотя бы просто выжить.
В воскресенье ночью случился сильный дождь, и Коле пришлось вставать и идти на крышу. Запертая в туалете домработница Зульфия до полусмерти напугала его, когда он крался по темному коридору, — запертая дверь вдруг задергалась и застучала, и сердце Коли остановилось и словно оторвалось, а потом подскочило и заколотилось, словно дикая птица в тесной клетке; Коля задохнулся, и тут же поймал ладошками едва не вырвавшийся визг — шуметь ночью было нельзя, шуметь ночью было страшно.
Он выбежал под темное небо, не помня себя, но холодный дождь быстро привел его в чувство. Коля, слушая птичье трепыхание своего маленького сердца, перелил воду из наполнившихся кастрюль в ведра и вернул опорожненную посуду под тугие струи. Надо было нести воду вниз, пока кастрюли не наполнились вновь, а он боялся возвращаться в черный коридор и идти мимо красной двери.
Возможно, он так и простоял бы на крыше до самого рассвета, если бы не тень, шевельнувшаяся за бетонным колодцем вентиляции. Черная промокшая фигура медленно поднялась на ноги и, качаясь, двинулась к Коле. Мальчик пока не замечал её, он слушал звон кастрюль и биение сердца — это была почти музыка. Коле вспомнились домашние концерты, когда он сам стучал по «барабанам» — перевернутым детским ведеркам, а улыбающийся папа бренчал на старой гитаре, и мама подыгрывала им обоим — у нее было музыкальное образование, у нее был кларнет… — Хр-р… Холодная рука легла мальчику за плечо.
Тяжелое ведро упало, расплескав воду, и покатилось, грохоча, к невидимому сейчас черному обрыву, к многоэтажной пропасти, по дну которой бродили полчища мокрых стенающих зомби.
— Хр-р… Коля взвизгнул, выгнулся и потерял сознание.
«Придет зомби-старичок И ухватит за бочок»… Марина пела свою страшную колыбельную. И Коле не хотелось просыпаться.
«Баю-баюшки-бай-бай, Мама, сынушку встречай»… Мама играла на кларнете, а папа бренчал на гитаре. Сейчас они отвернулись от него, и он не видел их лиц. Он позвал их, но они будто не слышали, и тогда Коля шагнул к родителям, почему-то не чувствуя под собой ног. Он увидел, как мама и папа встают, как они неуклюже поворачиваются, и неловко поднимают руки.
«Хр-р»… — сказали они.
По их лицам текла холодная вода — по серой порвавшейся коже, по выпученным белым глазам, по изжеванным губам и ввалившимся носам.
«Баю-бай, баю-бай, Маме в голову стреляй».
Коля поднял тяжелое ружье Бенелли.
И очнулся — безоружный, маленький, одинокий и слабый. Кто-то склонился над ним, заслоняя от дождя, падающего из мрака. Кто-то протянул к нему руки. И сказал:
— Храни тебя Господь, малыш… Старик попросил называть его дядей Борей. Старику было сорок пять лет.
— Я следил за вами из дома напротив.
— Он протянул руку в дождь и показал куда-то во тьму.
— Следил всё это время. И готовился. А когда всё было готово, я решил пойти к вам — за вами… Широко открыв рот, маленький Коля мок под дождем и слушал рассказ о том, как старик выбирался из квартиры и пробивался на чердак, как он мастерил хитрую петлю из проволоки и ремня, а потом долго полз по стальному тросу, несущему тонкий кабель, и боялся смотреть вниз, и несколько раз срывался, и резал руки… Два часа полз дядя Боря с одной крыши на другую.
И потом еще три часа лежал за колодцем вентиляции, не имея сил двинуть ногой или рукой.
— Почему Вы не зомби? — тихо спросил Коля.
— Я не знаю, — ответил старик.
Они спустились в квартиру и вместе прошли мимо красной двери туалета, за которой бесновалась домработница.
— Кто там? — спросил старик.
— Зульфия, — ответил Коля. И, помолчав, добавил:
— Я её никогда не видел — А кого вы держите на балконе?
— Надин. Скоро её убьют, потому что нам нужен балкон, чтобы смотреть вниз.
— Я слышал выстрелы, — кивнул старик.
— Я слышал много выстрелов… Вы уже многих убили?
Коля пожал плечами — он не знал; его дело было носить воду.
— Вы же дети, — сказал старик.
— Вы не должны так поступать.
— Моя мама, — спокойно сказал Коля, — загрызла папу Сашки. Он отпилил ей руку, а она всё равно его загрызла. И теперь они оба внизу. Иногда мы их видим — я вижу свою маму. А Сашка — своего папу. Мы все смотрим вниз. Там наш двор. Там все наши соседи… Они смотрели вниз каждый день.
У них не было ни компьютеров, ни телевизоров.
Они не знали, почему все взрослые превратились в чудовищ.
Они не знали, почему все дети остались людьми.
Кажется, в новостях рассказывали о чем-то страшном и странном — но дети не смотрят новости.
Мир изменился за три дня — любящие родители стали монстрами, а их чада превратились в легкую добычу.
Вряд ли в мире было много мест, где дети могли бы защитить себя или хотя бы просто выжить.
В воскресенье ночью случился сильный дождь, и Коле пришлось вставать и идти на крышу. Запертая в туалете домработница Зульфия до полусмерти напугала его, когда он крался по темному коридору, — запертая дверь вдруг задергалась и застучала, и сердце Коли остановилось и словно оторвалось, а потом подскочило и заколотилось, словно дикая птица в тесной клетке; Коля задохнулся, и тут же поймал ладошками едва не вырвавшийся визг — шуметь ночью было нельзя, шуметь ночью было страшно.
Он выбежал под темное небо, не помня себя, но холодный дождь быстро привел его в чувство. Коля, слушая птичье трепыхание своего маленького сердца, перелил воду из наполнившихся кастрюль в ведра и вернул опорожненную посуду под тугие струи. Надо было нести воду вниз, пока кастрюли не наполнились вновь, а он боялся возвращаться в черный коридор и идти мимо красной двери.
Возможно, он так и простоял бы на крыше до самого рассвета, если бы не тень, шевельнувшаяся за бетонным колодцем вентиляции. Черная промокшая фигура медленно поднялась на ноги и, качаясь, двинулась к Коле. Мальчик пока не замечал её, он слушал звон кастрюль и биение сердца — это была почти музыка. Коле вспомнились домашние концерты, когда он сам стучал по «барабанам» — перевернутым детским ведеркам, а улыбающийся папа бренчал на старой гитаре, и мама подыгрывала им обоим — у нее было музыкальное образование, у нее был кларнет… — Хр-р… Холодная рука легла мальчику за плечо.
Тяжелое ведро упало, расплескав воду, и покатилось, грохоча, к невидимому сейчас черному обрыву, к многоэтажной пропасти, по дну которой бродили полчища мокрых стенающих зомби.
— Хр-р… Коля взвизгнул, выгнулся и потерял сознание.
«Придет зомби-старичок И ухватит за бочок»… Марина пела свою страшную колыбельную. И Коле не хотелось просыпаться.
«Баю-баюшки-бай-бай, Мама, сынушку встречай»… Мама играла на кларнете, а папа бренчал на гитаре. Сейчас они отвернулись от него, и он не видел их лиц. Он позвал их, но они будто не слышали, и тогда Коля шагнул к родителям, почему-то не чувствуя под собой ног. Он увидел, как мама и папа встают, как они неуклюже поворачиваются, и неловко поднимают руки.
«Хр-р»… — сказали они.
По их лицам текла холодная вода — по серой порвавшейся коже, по выпученным белым глазам, по изжеванным губам и ввалившимся носам.
«Баю-бай, баю-бай, Маме в голову стреляй».
Коля поднял тяжелое ружье Бенелли.
И очнулся — безоружный, маленький, одинокий и слабый. Кто-то склонился над ним, заслоняя от дождя, падающего из мрака. Кто-то протянул к нему руки. И сказал:
— Храни тебя Господь, малыш… Старик попросил называть его дядей Борей. Старику было сорок пять лет.
— Я следил за вами из дома напротив.
— Он протянул руку в дождь и показал куда-то во тьму.
— Следил всё это время. И готовился. А когда всё было готово, я решил пойти к вам — за вами… Широко открыв рот, маленький Коля мок под дождем и слушал рассказ о том, как старик выбирался из квартиры и пробивался на чердак, как он мастерил хитрую петлю из проволоки и ремня, а потом долго полз по стальному тросу, несущему тонкий кабель, и боялся смотреть вниз, и несколько раз срывался, и резал руки… Два часа полз дядя Боря с одной крыши на другую.
И потом еще три часа лежал за колодцем вентиляции, не имея сил двинуть ногой или рукой.
— Почему Вы не зомби? — тихо спросил Коля.
— Я не знаю, — ответил старик.
Они спустились в квартиру и вместе прошли мимо красной двери туалета, за которой бесновалась домработница.
— Кто там? — спросил старик.
— Зульфия, — ответил Коля. И, помолчав, добавил:
— Я её никогда не видел — А кого вы держите на балконе?
— Надин. Скоро её убьют, потому что нам нужен балкон, чтобы смотреть вниз.
— Я слышал выстрелы, — кивнул старик.
— Я слышал много выстрелов… Вы уже многих убили?
Коля пожал плечами — он не знал; его дело было носить воду.
— Вы же дети, — сказал старик.
— Вы не должны так поступать.
— Моя мама, — спокойно сказал Коля, — загрызла папу Сашки. Он отпилил ей руку, а она всё равно его загрызла. И теперь они оба внизу. Иногда мы их видим — я вижу свою маму. А Сашка — своего папу. Мы все смотрим вниз. Там наш двор. Там все наши соседи… Они смотрели вниз каждый день.
У них не было ни компьютеров, ни телевизоров.
Страница 2 из 4
