Короб стоит в углу, я смотрю телевизор и время от времени поглядываю на плетенку. Я те пошкрибуся! — говорю я громко. Чтобы не так страшно было.
Добавить в моё избранное
14 мин, 0 сек 18731
И вдруг раз — этот гад кидает его куда-то да ширму. Прямо так, мячиком. Ах, зараза! Убьется же малыш! Может, еще ничего не случилось страшного? Может, у него там матрасы настелены?
Из-за ширмы потекли знакомые малиновые, да болотные всполохи, заискрились какие-то мелкие молнии комнатного масштаба, только без грома. А эта сволота в халате в угол забился, да циновкой еще загородился. Щас обоссытся, злорадствовал я.
Ну все, светопреставление закончились. Батюшки святы, да что же это такое делается? Ноги мои задрожали от пережитого ужаса и гнева, я судорожно держался руками за подоконник, чтобы не упасть. Эх, прости господи, ироду, грехи его тяжкие. Да и мне мои. Я перекрестился, а руки, прям, как не свои.
Такую жуть увидал — по гроб жизни не забудешь. Из-за ширмы выползает что-то скулящее, склизкой шерстью покрытое. За шевелящимся комком тянется след кровавый. И вдруг узнаю я щенка, какого изверг нерусский за ширму бросил. Только и не щенок уж он боле: глаз нет, ушей нет, одна пасть осталась, оттуда и идет скулеж. Все четыре лапы сместились куда-то вниз, он пытается ими оттолкнуться от пола, так и ползет. И куда бы вы думали, ползет? К этому вражине недобитому, черту косоглазому. За помощью, стало быть, к человеку рвется: привык малец доверять людям, а тут такой урод попался.
Ну да, помог тот несчастному. Разорался на своем наречии, циновку в сторону откинул. Бросился к стене, на которой меч висел. Они им харакири, что ли, делают. В общем, кишки себе выпускают, нехристи, когда хотят покончить жизнь самоубийством. Я перекрестился снова, грех-то какой. Впрочем, я бы не пожалел, если бы это косоглазый сейчас харакири себе устроил, поделом ему. А как сейчас этот волшебник рукавом халата своего взмахнет, да меня во что превратит? Или мечом самурайским мне живот вспорет? Такой ни человечью, ни звериную жизнь ни в копейку не ставит. А помирать кому ж хочется. А все равно надо что-то делать, нельзя такое душегубство с рук спускать. Трясу я раму, потише стараюсь, чтобы этот, там, не услышал, а она плотно так сделана, на китайский манер, никак не открывается, ни взад, ни вперед. Стал я ногтями раму рвать да царапать, с разных сторон ее поддевать, чтобы окно открыть. Да как же это тут все устроено, все не как у людей!
На улице прохладно, изо рта пар вылетает, скоро мухи белые полетят. А у меня перед глазами уже черные мухи танцуют, да самого подташнивает. С души воротит. Но и не смотреть не могу, стою, как привороженный.
Ну, щенок уже почти до него дополз, когда душегубец поддел его живот саблей самурайской, кровь хлынула. Но щенок еще живой был, когда азиат подошел к нему и пнул маленькое тельце куда-то в темный угол. Я пригляделся сквозь пелену слез и увидел неясную горку маленьких и побольше трупиков, где-то угадывалась петушиная голова, только огромная, на пуд весом, еще на меня пустыми глазницами смотрела коровья морда, а вместо носа у нее был клюв. Вот свиное рыло с человечьим открытым ртом, в котором светились свиные же зубы с клыками. Много еще подобной мерзости углядел я в углу, куда приземлилось сейчас тельце щенка. Он еще не умер, раздавался его жалобный вой, который, наконец, через пару минут закончился.
Отмучился, бедняжка, я опять перекрестился.
Нет, не пройдешь, гад, я тебя, вражину, сейчас удавлю, голыми руками прям и удавлю, волшебник ты или нет, а шею сверну. А у самого руки трясутся от нетерпения, чтобы гада пришибить побыстрее. Нет, не поддается никак рама, будь она проклята! Как-то по-другому она в таких домах открывается, вбок, что ли, скользит. На болоте холодно, сыростью тянет, а меня в испарину бросает, пол соленый лоб заливает. Али то слеза уже была.
Азиат в это время свои опыты зверские продолжает. Как я раму трясу и не замеает, так занят. Пока раму поддеваю, вижу, берет тот в руки паука, затем черепаху. Несчастная голову с лапами внутрь панциря втянула. Так этот ублюдок кидает в отверстие, где нога должна быть, паука, и потом кончиком лезвия самурайского тыкает внутрь, проталкивая паука поглубже. Черепаха в громким шипением, и даже, клянусь, визгом, высовывает голову и пытается ущипнуть обидчика. Куда там, китаеза и ее с пауком кидает за ширму, которую я для себя преобразователем назвал.
Так, успокойся, думай. Ага, надо окно разбить. Сразу надо было бы догадаться. Вон на земле палка подходящая валяется, азиаты на них дерутся, даже борьба специальная есть. Видно, разминался недавно самурай чертов.
Ну, самурай — не самурай, волшебник — не волшебник, где наша не пропадала. Ввяжусь в схватку, авось, смогу победить дракона восточного. А нет, так сложу голову свою, плакать обо мне некому.
Я потянулся за палкой, а ноги-то не слушаются, как окаменели от ужаса. Чурбачок подо мной подкосился и я упал навзничь, прямо на спину, обо что-то больно ударившись и наделав шуму. Быстро перевернулся на колени, а наверху, слышу, уже окно открылось, в которое я подглядывал.
Из-за ширмы потекли знакомые малиновые, да болотные всполохи, заискрились какие-то мелкие молнии комнатного масштаба, только без грома. А эта сволота в халате в угол забился, да циновкой еще загородился. Щас обоссытся, злорадствовал я.
Ну все, светопреставление закончились. Батюшки святы, да что же это такое делается? Ноги мои задрожали от пережитого ужаса и гнева, я судорожно держался руками за подоконник, чтобы не упасть. Эх, прости господи, ироду, грехи его тяжкие. Да и мне мои. Я перекрестился, а руки, прям, как не свои.
Такую жуть увидал — по гроб жизни не забудешь. Из-за ширмы выползает что-то скулящее, склизкой шерстью покрытое. За шевелящимся комком тянется след кровавый. И вдруг узнаю я щенка, какого изверг нерусский за ширму бросил. Только и не щенок уж он боле: глаз нет, ушей нет, одна пасть осталась, оттуда и идет скулеж. Все четыре лапы сместились куда-то вниз, он пытается ими оттолкнуться от пола, так и ползет. И куда бы вы думали, ползет? К этому вражине недобитому, черту косоглазому. За помощью, стало быть, к человеку рвется: привык малец доверять людям, а тут такой урод попался.
Ну да, помог тот несчастному. Разорался на своем наречии, циновку в сторону откинул. Бросился к стене, на которой меч висел. Они им харакири, что ли, делают. В общем, кишки себе выпускают, нехристи, когда хотят покончить жизнь самоубийством. Я перекрестился снова, грех-то какой. Впрочем, я бы не пожалел, если бы это косоглазый сейчас харакири себе устроил, поделом ему. А как сейчас этот волшебник рукавом халата своего взмахнет, да меня во что превратит? Или мечом самурайским мне живот вспорет? Такой ни человечью, ни звериную жизнь ни в копейку не ставит. А помирать кому ж хочется. А все равно надо что-то делать, нельзя такое душегубство с рук спускать. Трясу я раму, потише стараюсь, чтобы этот, там, не услышал, а она плотно так сделана, на китайский манер, никак не открывается, ни взад, ни вперед. Стал я ногтями раму рвать да царапать, с разных сторон ее поддевать, чтобы окно открыть. Да как же это тут все устроено, все не как у людей!
На улице прохладно, изо рта пар вылетает, скоро мухи белые полетят. А у меня перед глазами уже черные мухи танцуют, да самого подташнивает. С души воротит. Но и не смотреть не могу, стою, как привороженный.
Ну, щенок уже почти до него дополз, когда душегубец поддел его живот саблей самурайской, кровь хлынула. Но щенок еще живой был, когда азиат подошел к нему и пнул маленькое тельце куда-то в темный угол. Я пригляделся сквозь пелену слез и увидел неясную горку маленьких и побольше трупиков, где-то угадывалась петушиная голова, только огромная, на пуд весом, еще на меня пустыми глазницами смотрела коровья морда, а вместо носа у нее был клюв. Вот свиное рыло с человечьим открытым ртом, в котором светились свиные же зубы с клыками. Много еще подобной мерзости углядел я в углу, куда приземлилось сейчас тельце щенка. Он еще не умер, раздавался его жалобный вой, который, наконец, через пару минут закончился.
Отмучился, бедняжка, я опять перекрестился.
Нет, не пройдешь, гад, я тебя, вражину, сейчас удавлю, голыми руками прям и удавлю, волшебник ты или нет, а шею сверну. А у самого руки трясутся от нетерпения, чтобы гада пришибить побыстрее. Нет, не поддается никак рама, будь она проклята! Как-то по-другому она в таких домах открывается, вбок, что ли, скользит. На болоте холодно, сыростью тянет, а меня в испарину бросает, пол соленый лоб заливает. Али то слеза уже была.
Азиат в это время свои опыты зверские продолжает. Как я раму трясу и не замеает, так занят. Пока раму поддеваю, вижу, берет тот в руки паука, затем черепаху. Несчастная голову с лапами внутрь панциря втянула. Так этот ублюдок кидает в отверстие, где нога должна быть, паука, и потом кончиком лезвия самурайского тыкает внутрь, проталкивая паука поглубже. Черепаха в громким шипением, и даже, клянусь, визгом, высовывает голову и пытается ущипнуть обидчика. Куда там, китаеза и ее с пауком кидает за ширму, которую я для себя преобразователем назвал.
Так, успокойся, думай. Ага, надо окно разбить. Сразу надо было бы догадаться. Вон на земле палка подходящая валяется, азиаты на них дерутся, даже борьба специальная есть. Видно, разминался недавно самурай чертов.
Ну, самурай — не самурай, волшебник — не волшебник, где наша не пропадала. Ввяжусь в схватку, авось, смогу победить дракона восточного. А нет, так сложу голову свою, плакать обо мне некому.
Я потянулся за палкой, а ноги-то не слушаются, как окаменели от ужаса. Чурбачок подо мной подкосился и я упал навзничь, прямо на спину, обо что-то больно ударившись и наделав шуму. Быстро перевернулся на колени, а наверху, слышу, уже окно открылось, в которое я подглядывал.
Страница 2 из 4
