Короб стоит в углу, я смотрю телевизор и время от времени поглядываю на плетенку. Я те пошкрибуся! — говорю я громко. Чтобы не так страшно было.
Добавить в моё избранное
14 мин, 0 сек 18732
И все, ни звука. Хватаю палку, заношу над головой. Поднимаюсь тихонько, хочу в окно-то взглянуть, но боязно мне, аж жуть берет. Вроде никого. Но ведь я отчетливо слышал, что окно открывали? Аль почудилось?
Налаживаю опять чурбачок, а палка в руке, встаю на него ногами неслушающимися. Подтягиваюсь к подоконнику.
И вдруг меня сверху лапа — хвать. Прямо за волосы, а ногти, по азиатскому обычаю длинные, мне черепушку процарапали.
Вот тебя мне и нада! — высокий голос азиата плевался мне с лицо. А вторая рука меч надо мной уж занесла.
Никогда я так не бегал, ей Богу, и откуда силы взялись. Насилу вырвался, на голове плешь осталась, когда я дернулся и клок волос, за который ирод схватился, в руках его когтистых осталась. Бегу, крещусь всю дорогу, кричу «Матушка, заступница, помоги!» Фонарик потерял, хорошо, что рассвет уже скоро. Бегу, а сам все прислушиваюсь — есть ли погоня? И обернуться нельзя — упадешь сразу, на кочках-то болотных. По щеке сползает кровавая капля — волосы-то выдрал с мякотью. Как ручищи его с ногтями загнутыми, как у коршуна, вспоминаю, так еще пуще бежать припускаюсь. Ну ничего, ничего, погоди у меня, сволочь, скоро вернусь.
А вот и дом родный уже близок. Сожгу гнездо гадостное. У меня в сарае канистра с бензином припасена, сейчас за ней, а потом сразу назад, на болота. Полыхнет дом азиатский, а крышею заморской косоглазого сверху и придавит, чтоб не выбрался.
Влетаю в сени, потом и в комнату. Смотрю — что это: ведро с водой перевернуто, весь ковер мокрый, столешница рядом валяется, а в кузовке крышка открыта и никого. Мать моя, из головы вылетело, что меня дома-то ждет.
Эх, папаша, этого только мне сейчас не хватало. Ну на кой тебе черт эти традиции замшелые в наш современный век сдались? Женить, вишь, ему по правилам сынов захотелось.
Думаю я так, а сам коридор осматриваю. Куда эта тварь страшная деться могла? Может, она проголодалась и на кухню подалась? Осматриваю все углы коридорные, вижу, в одном из них стоит лопата, утром с улицы, чтобы наточить, притащенная. Беру ее в руки, чтобы хоть какое-то оружие было. Прихлопну тварь, чего уж там, прямо лопатой по пучеглазой башке. И огромна такая, прямо с теленка. Не, поменьше будет, может, с кошака хорошего. Что у нее в голове — кто ж знает? А ежели кинется на меня из-за угла, покусает — что тогда?
Иду дальше, лопата поднята в руке, в коридоре-то темно, а свет далеко включается. Но сюда лампочка из комнаты дотягивает, кое-что разобрать можно. Вдруг лопата что-то на стене задевает, смотрю, ага: колчан со стрелами.
А это что такое рядом висит, на гвоздике? Что-то влажно блестящее, бородавчатое. И болотом от этого дела тянет. На концах балахона висят пальцы, с перепонками. Что за ночь сегодня такая? Обхожу эту дрянь стороной и иду к кухне.
А под закрытой дверью на кухню свет пробивается. И кто-то там «шерк-шерк». Я, когда уходил, свет везде поотключал. Точно, значит, это Она, женушка моя ненаглядная. Жрать захотела.
Постоял, послушал, потом, думаю, была — не была. Толкаю дверь, влетаю с диким ревом на кухню, а сам лопатой уже над головой замахнулся.
Вижу, у холодильника девушка стоит, голая. В руке батон колбасы, что я припас. Остановился я на середине кухни, лопата над головой, дышу. А она тоненьким голосочком и так жалобно говорит: «Не убивай меня, Иванушка. Я жена твоя. Сейчас тебе все объясню.» А сама батон с колбасой за спину от меня прячет. Оголодала, видать, девка. А я, баран, чуть таку красавицу жизни не лишил. Смотрю я на нее, век такой красоты писаной не видел. Да еще и редкой в нашей местности: глаза чуть раскосые, сама она росточку невысокого, ладна такая вся. Гладкая и округлая, где надо.
И тут до меня, братцы мои, дошло. Это ж ее шкура-то лягушачья в коридоре на гвоздике болталась. А как скинула она ее, так и превратилась в девицу писанную.
Ну, держись, косоглазый урод! Это же я ее, жену мою, на болоте нашел, которое рядом с полем китайским, да с растущими на нем стрелами. Сидела на нем несчастная жабенка, огромедная только очень. В лапах сжимала стрелу мою. А из глаз слезы с кулак величиной катятся. А сами эти глазья на меня смотрят, умоляюще так. Ну, судьба моя таким вот образом и решилась.
Конец номер раз.
Дернулся я обратно в коридор, выскочил, дверь лопатой подпер, чтобы не вышла красавица раньше времени. И шкуру ее хвать, одной ногой наступил на нее, руками же в разные стороны раздирать начал. Все, в клоки шкура, вытащил ее во двор, плеснул бензинчику из канистры, да сжег. А девица на кухне заполошно орет, надрывается.
— Ща, мать, подожди чуток, освобожу я тебя от этого азиатского заклятия.
Догорела шкура, от нее только вонючая горка пепла осталась. Вхожу в кухню, а там жена моя ненаглядная, в занавеску красную завернулась и сидит на полу, ревет.
— Что-ж ты, Иван, наделал?
Налаживаю опять чурбачок, а палка в руке, встаю на него ногами неслушающимися. Подтягиваюсь к подоконнику.
И вдруг меня сверху лапа — хвать. Прямо за волосы, а ногти, по азиатскому обычаю длинные, мне черепушку процарапали.
Вот тебя мне и нада! — высокий голос азиата плевался мне с лицо. А вторая рука меч надо мной уж занесла.
Никогда я так не бегал, ей Богу, и откуда силы взялись. Насилу вырвался, на голове плешь осталась, когда я дернулся и клок волос, за который ирод схватился, в руках его когтистых осталась. Бегу, крещусь всю дорогу, кричу «Матушка, заступница, помоги!» Фонарик потерял, хорошо, что рассвет уже скоро. Бегу, а сам все прислушиваюсь — есть ли погоня? И обернуться нельзя — упадешь сразу, на кочках-то болотных. По щеке сползает кровавая капля — волосы-то выдрал с мякотью. Как ручищи его с ногтями загнутыми, как у коршуна, вспоминаю, так еще пуще бежать припускаюсь. Ну ничего, ничего, погоди у меня, сволочь, скоро вернусь.
А вот и дом родный уже близок. Сожгу гнездо гадостное. У меня в сарае канистра с бензином припасена, сейчас за ней, а потом сразу назад, на болота. Полыхнет дом азиатский, а крышею заморской косоглазого сверху и придавит, чтоб не выбрался.
Влетаю в сени, потом и в комнату. Смотрю — что это: ведро с водой перевернуто, весь ковер мокрый, столешница рядом валяется, а в кузовке крышка открыта и никого. Мать моя, из головы вылетело, что меня дома-то ждет.
Эх, папаша, этого только мне сейчас не хватало. Ну на кой тебе черт эти традиции замшелые в наш современный век сдались? Женить, вишь, ему по правилам сынов захотелось.
Думаю я так, а сам коридор осматриваю. Куда эта тварь страшная деться могла? Может, она проголодалась и на кухню подалась? Осматриваю все углы коридорные, вижу, в одном из них стоит лопата, утром с улицы, чтобы наточить, притащенная. Беру ее в руки, чтобы хоть какое-то оружие было. Прихлопну тварь, чего уж там, прямо лопатой по пучеглазой башке. И огромна такая, прямо с теленка. Не, поменьше будет, может, с кошака хорошего. Что у нее в голове — кто ж знает? А ежели кинется на меня из-за угла, покусает — что тогда?
Иду дальше, лопата поднята в руке, в коридоре-то темно, а свет далеко включается. Но сюда лампочка из комнаты дотягивает, кое-что разобрать можно. Вдруг лопата что-то на стене задевает, смотрю, ага: колчан со стрелами.
А это что такое рядом висит, на гвоздике? Что-то влажно блестящее, бородавчатое. И болотом от этого дела тянет. На концах балахона висят пальцы, с перепонками. Что за ночь сегодня такая? Обхожу эту дрянь стороной и иду к кухне.
А под закрытой дверью на кухню свет пробивается. И кто-то там «шерк-шерк». Я, когда уходил, свет везде поотключал. Точно, значит, это Она, женушка моя ненаглядная. Жрать захотела.
Постоял, послушал, потом, думаю, была — не была. Толкаю дверь, влетаю с диким ревом на кухню, а сам лопатой уже над головой замахнулся.
Вижу, у холодильника девушка стоит, голая. В руке батон колбасы, что я припас. Остановился я на середине кухни, лопата над головой, дышу. А она тоненьким голосочком и так жалобно говорит: «Не убивай меня, Иванушка. Я жена твоя. Сейчас тебе все объясню.» А сама батон с колбасой за спину от меня прячет. Оголодала, видать, девка. А я, баран, чуть таку красавицу жизни не лишил. Смотрю я на нее, век такой красоты писаной не видел. Да еще и редкой в нашей местности: глаза чуть раскосые, сама она росточку невысокого, ладна такая вся. Гладкая и округлая, где надо.
И тут до меня, братцы мои, дошло. Это ж ее шкура-то лягушачья в коридоре на гвоздике болталась. А как скинула она ее, так и превратилась в девицу писанную.
Ну, держись, косоглазый урод! Это же я ее, жену мою, на болоте нашел, которое рядом с полем китайским, да с растущими на нем стрелами. Сидела на нем несчастная жабенка, огромедная только очень. В лапах сжимала стрелу мою. А из глаз слезы с кулак величиной катятся. А сами эти глазья на меня смотрят, умоляюще так. Ну, судьба моя таким вот образом и решилась.
Конец номер раз.
Дернулся я обратно в коридор, выскочил, дверь лопатой подпер, чтобы не вышла красавица раньше времени. И шкуру ее хвать, одной ногой наступил на нее, руками же в разные стороны раздирать начал. Все, в клоки шкура, вытащил ее во двор, плеснул бензинчику из канистры, да сжег. А девица на кухне заполошно орет, надрывается.
— Ща, мать, подожди чуток, освобожу я тебя от этого азиатского заклятия.
Догорела шкура, от нее только вонючая горка пепла осталась. Вхожу в кухню, а там жена моя ненаглядная, в занавеску красную завернулась и сидит на полу, ревет.
— Что-ж ты, Иван, наделал?
Страница 3 из 4
