Впустии меня

Ответ находился здесь же. Вблизи ее мордочки валялся гладкий на ощупь кусочек тяжелого металлического сплава, лоснящейся черным, как антрацит. Я поднял его.

— Твое? — спросил я, подымаясь на ноги, подбежавшего ко мне мальчишку. Подбросив сплав в воздухе, я ловко словил его и зажал в кулаке.

Лолси-Люфа криво усмехнулся, пиная ногой тельце кошки.

— Видел, как киса задохла? Это я ее пульнул! Классно, правда!

Я вяло улыбнулся на его замечание.

— Я стреляю лучше всех! Всегда попадаю в тушку! — продолжал он егозливо бахвалится.

— На прошлой неделе я подстрелил дюжину куриц, три петуха и четыре кролика! Эльма кухарка страшно на меня разъярилась и хотела уже приглашать конюха Гридхола, чтобы он надавал мне изрядных тумаков, но я пообещал залезть ей вечером под юбку и маленько там пощекотать, чтобы ей было приятно. Тогда ее сердце сдобрилось, она меня простила и расцеловала в обе щеки, сказав, что я самый лучший господин на свете! Вот какой я удалец! Но вторая кухарка, хромоногая Бертетта, все это видела и прознала. А когда потом застала меня в курятнике, стала орать что я перебил ей всех куриц и что я порчу ей суп. Хотя я вовсе и не портил. Она надрала мне уши и больно отлупила веником. Зато потом, когда они с конюхом заперлись в сарае и сюсюськались на сене, я прокрался и поджег ее кур, а еще насыпал ей в котел горького перцу. Камирдинер потом очень злился ее и ругался всякими малкнькими непристойными словечками. Он еще целую неделю ходил с примочкой на языке. Вот какой я хитренький! — Лолси-Люфа снова гыгатливо захихикал.

— Я знаю почему она такая свинья! Все оттого, что я не обращаю на нее внимания и люблю больше Эльму. У нее лицо красивое, румяное, и готовит она вкусно, а у Бертетты одна нога короче другой и она косая уродина, к тому же она чрезмерно и от нее всегда смердит козами.

Я терпеливо выслушал его расхлябисто-скачущую речь и грустно вздохнул, раскрыв ладонь и любуясь кусочком сплава. Я все думал к каким из известных мне металлов он может относиться, и не придя к однозначному выводу, протянул его мальчику.

— Держи, — незатейливо произнес я.

Лолси-Люфа быстро засунул слиток обратно в карман.

— Спасибо, дяденька, — неожиданно поблагодарил он, шмыгая носом.

Так мы помирились. Кошку я отнес в кусты, присыпав ее трупик сверху землей и сухими листьями и прочитав коротенькую молитву за упокой ее кошачьей души. Там она и осталась лежать. А полицейский, которого я столь сильно боялся, так и не пришел.

Мы стояли у подъезда жилого дома номер пять, густо затененного с боков ветвями каштанов. Сам по себе этот дом невзрачен, хоть и является старинным, построенным еще в начале прошлого века. Он всегда непривычно тих и немноголюден. Большая часть его жильцов состоит из робких нафталиновых старушек с длинными библейскими именами — кисельных дам преклонного возраста в чепцах и мохнатых шалях, самой молодой из которых давно перевалило за семьдесят. Тут уж поневоле не заметешь, как начнешь хандрить.

Дом старый, дом разваливается, дом умерщвляет сам по себе. Он кричит от пыльных и грязных гардин, от давно потрескавшийся краски на потолке и ржавых кованых перил на лестнице. Сирый и неприглядный, он погружен в меланхоличную дрему времени, он и сейчас спит.

— Ну вот мы и пришли, — безрадостно промямлил я.

Лолси-Люфа опередил меня, забежав в подъезд первым. Из темноты донеслась его негромкая бубня — отрывистый шепот ребячьего восторга. Я зашел следом и включил свет. Перед моим взором предстала знакомая картина: узкий грязный проход, лестница, облупленная желтая краска на стенах.

Сбоку, у входа, висело старое мутноватое зеркало, углы которого поросли мхом коричневых трещинок. Мальчишка подскочил к нему, стал корчить рожицы. Я начал подниматься, но остановившись на полступеньки, повернулся и поторопил его:

— Эй! Ты идешь?

— Сейчас, — ответил Лолси-Люфа, гримасничая перед своим отражением.

Терпение было на исходе! Я раздраженно теребил край воротничка. Мои часы показывали третий час ночи.

— Ну!

Лолси-Люфа отпрянул от зеркала. Злобно глянув в мою сторону, он показал мне короткий язык. Бросил на зеркало прощальный взгляд и побежал к лестнице.

Мы стали подниматься на четвертый этаж.

— Перестань так громко топать, — испуганно прошептал я, неодобрительно косясь на мальчишку.

— Здесь нельзя шуметь.

— Почему! — громко спросил тот.

— Тихо ты, — я окрысился на него, поднося напряженный палец к губам.

— Здесь живут очень уважаемые дамы. Они не любят шума. Я не хочу их будить.

— Глупости, — фыркнул Лолси-Люфа, — шумно, значит весело! — и затопал еще громче, прицокивая озорную песенку.

Я чуть не заплакал — мне действительно не хотелось сталкиваться со старушками.