— Я не надену эту одежду! — Анна сорвалась на крик.
Добавить в моё избранное
6 мин, 4 сек 1346
— Вы не посмеете!
Женщины окружили девушку. Кто-то достал бритву.
— Не наденешь, дитя мое? — Голос матушки Евгении звучал мягко, вкрадчиво, в руках женщина держала темное монашеское платье.
— Подумай хорошенько.
Анна стояла на коленях. Каменный пол леденил ее ноги. Лицо опухло от слез, длинные пышные волосы цвета мориона неряшливо рассыпались по плечам:
— Нет, не надену! Не надену! Не надену… Истошные вопли постепенно перешли в тихий всхлип. Плечи девушки вздрагивали. Слезы катились по бледным щекам и падали на обнаженную грудь.
— Покайся, дитя мое, — заорала матушка Евгения, хватая Анну за волосы, — Покайся перед Богом! Проси прощения за свои дурные помыслы, за свою греховную жизнь, за, — она наотмашь ударила девушку по лицу, — за гордыню и неповиновение!
Матушка кивнула одной из монахинь, и та передала ей бритву. Сухие твердые пальцы двигались быстро, работа была им отлично знакома. Анна вновь зарыдала. Она подняла руки, пытаясь защитить волосы, но матушка была неумолима. Бритва скользнула на руку девушки, и та завизжала. Из глубокого пореза заструилась теплая багровая кровь.
Наконец, матушка Евгения закончила свою работу. Она поднялась, оправила складки рясы и достала четки:
— Ангел Господень возвестил Марии… — И она зачала от Духа Святого.
— Радуйся, Мария… Голоса монахинь ангельским хором раздавались под темными сводами зала. В их кругу, безуспешно пытаясь прикрыть наготу, лежала обнаженная девушка. Она уже не плакала, лишь тихо стонала. Кровь хлестала из вспоротой руки, заливая каменные плиты.
Утро следующего дня было ясным и солнечным. Было морозно, но в трапезной стояла жара. Там кипела работа. Безмолвно, словно призраки, послушницы расставляли приборы. В воздухе повис запах свежего хлеба, испеченного для монахинь. К нему примешивалась отвратительная вонь давно не мытых тел.
Наконец, сестра Августа позволила сесть за стол. Традиционная молитва перед едой, клейкая каша, стакан воды — вот все, что полагалось каждой. Ели тихо, быстро. Наконец, сестра Августа зазвенела в колокольчик, объявляя окончание трапезы.
— Благодарим Тебя, Боже, за все Твои благодеяния. Через Христа… Молитву прервал скрип двери. Все обернулись. В зал медленно вошла высокая стройная девушка. Лицо ее было надменно, темные глаза смотрели гордо и дерзко. Правая рука была обернута пестрой тряпицей, на которой расплылось красное пятно. Кто-то ахнул: голова вошедшей была небрежно побрита. Кожу покрывали сотни порезов, кое-где щетинились жесткие темные волосы.
Она расправила плечи, светло и открыто улыбнулась и прошла к столу.
— Сестра, неужели для меня ничего не припасли?
Полная монашка, похожая на раздутый бычий пузырь с ненавистью взглянула на нее:
— Нельзя разговаривать во время приема пищи, дитя.
— Я и не принимала пищу.
— Анна ехидно ухмыльнулась.
— Тебе бы, кстати, это тоже не помешало.
Августа подскочила к ней и занесла руку для удара. Анна легко перехватила ее:
— Ну уж нет, сестра, с меня хватит! Да, я — пропащая овца, скверное дитя, но ни ты, ни кто-то еще, больше меня не ударит. А если посмеет… Что ж, такой необычной смерти останется лишь позавидовать.
Августа вырвала руку, развернулась на каблуках и почти бегом выскочила за дверь. Оставшись одни, послушницы зашушукались, опасливо озираясь на захлопнувшуюся дверь. Они были похожи на стайку напуганных черных птиц. Кто-то показывал на Анну пальцем, кто-то испуганно крестился:
— Вы ведь знаете, она — ведьма.
— Ведьма, ведьма, ни дать, ни взять — ведьма!
— Она смотрит на меня, смотрит! Блудница!
— Господи, спаси!
Бормотание послушниц походило на овечье блеянье. Кто-то затянул молитву:
— Приидите, воспоем Господу… Молитву подхватил десяток голосов. Анна тяжело вздохнула.
Дверь раскрылась, и на пороге показалось полдюжины монахинь. Сестра Августа произнесла им несколько слов, и уже в следующую минуту отчаянно сопротивляющуюся Анну потащили по темным коридорам наверх.
Матушка Евгения уже ожидала их. В руке она держала тяжелое серебряное распятье, а на столе перед нею лежал толстый молитвенник. Едва Анна переступила порог ее кельи, матушка поднялась со стула и, обойдя стол, осенила себя крестным знамением. Августа толкнула Анну. Девушка упала, но почти в тот же миг встала на ноги.
— Дитя, — глаза матушки были полны нежной материнской любви, — Дитя мое, отчего ты так груба? Неужели вчерашнее досадное происшествие тебя не образумило?
Матушка мягко коснулась подбородка девушки и заглянула прямо в черные мятежные глаза. В ту же секунду она смертельно побледнела и в ужасе отшатнулась: что-то темное и древнее смотрело на нее из их глубин.
Анна расхохоталась:
— Образумило? Кого же образумит такое обращение?
Женщины окружили девушку. Кто-то достал бритву.
— Не наденешь, дитя мое? — Голос матушки Евгении звучал мягко, вкрадчиво, в руках женщина держала темное монашеское платье.
— Подумай хорошенько.
Анна стояла на коленях. Каменный пол леденил ее ноги. Лицо опухло от слез, длинные пышные волосы цвета мориона неряшливо рассыпались по плечам:
— Нет, не надену! Не надену! Не надену… Истошные вопли постепенно перешли в тихий всхлип. Плечи девушки вздрагивали. Слезы катились по бледным щекам и падали на обнаженную грудь.
— Покайся, дитя мое, — заорала матушка Евгения, хватая Анну за волосы, — Покайся перед Богом! Проси прощения за свои дурные помыслы, за свою греховную жизнь, за, — она наотмашь ударила девушку по лицу, — за гордыню и неповиновение!
Матушка кивнула одной из монахинь, и та передала ей бритву. Сухие твердые пальцы двигались быстро, работа была им отлично знакома. Анна вновь зарыдала. Она подняла руки, пытаясь защитить волосы, но матушка была неумолима. Бритва скользнула на руку девушки, и та завизжала. Из глубокого пореза заструилась теплая багровая кровь.
Наконец, матушка Евгения закончила свою работу. Она поднялась, оправила складки рясы и достала четки:
— Ангел Господень возвестил Марии… — И она зачала от Духа Святого.
— Радуйся, Мария… Голоса монахинь ангельским хором раздавались под темными сводами зала. В их кругу, безуспешно пытаясь прикрыть наготу, лежала обнаженная девушка. Она уже не плакала, лишь тихо стонала. Кровь хлестала из вспоротой руки, заливая каменные плиты.
Утро следующего дня было ясным и солнечным. Было морозно, но в трапезной стояла жара. Там кипела работа. Безмолвно, словно призраки, послушницы расставляли приборы. В воздухе повис запах свежего хлеба, испеченного для монахинь. К нему примешивалась отвратительная вонь давно не мытых тел.
Наконец, сестра Августа позволила сесть за стол. Традиционная молитва перед едой, клейкая каша, стакан воды — вот все, что полагалось каждой. Ели тихо, быстро. Наконец, сестра Августа зазвенела в колокольчик, объявляя окончание трапезы.
— Благодарим Тебя, Боже, за все Твои благодеяния. Через Христа… Молитву прервал скрип двери. Все обернулись. В зал медленно вошла высокая стройная девушка. Лицо ее было надменно, темные глаза смотрели гордо и дерзко. Правая рука была обернута пестрой тряпицей, на которой расплылось красное пятно. Кто-то ахнул: голова вошедшей была небрежно побрита. Кожу покрывали сотни порезов, кое-где щетинились жесткие темные волосы.
Она расправила плечи, светло и открыто улыбнулась и прошла к столу.
— Сестра, неужели для меня ничего не припасли?
Полная монашка, похожая на раздутый бычий пузырь с ненавистью взглянула на нее:
— Нельзя разговаривать во время приема пищи, дитя.
— Я и не принимала пищу.
— Анна ехидно ухмыльнулась.
— Тебе бы, кстати, это тоже не помешало.
Августа подскочила к ней и занесла руку для удара. Анна легко перехватила ее:
— Ну уж нет, сестра, с меня хватит! Да, я — пропащая овца, скверное дитя, но ни ты, ни кто-то еще, больше меня не ударит. А если посмеет… Что ж, такой необычной смерти останется лишь позавидовать.
Августа вырвала руку, развернулась на каблуках и почти бегом выскочила за дверь. Оставшись одни, послушницы зашушукались, опасливо озираясь на захлопнувшуюся дверь. Они были похожи на стайку напуганных черных птиц. Кто-то показывал на Анну пальцем, кто-то испуганно крестился:
— Вы ведь знаете, она — ведьма.
— Ведьма, ведьма, ни дать, ни взять — ведьма!
— Она смотрит на меня, смотрит! Блудница!
— Господи, спаси!
Бормотание послушниц походило на овечье блеянье. Кто-то затянул молитву:
— Приидите, воспоем Господу… Молитву подхватил десяток голосов. Анна тяжело вздохнула.
Дверь раскрылась, и на пороге показалось полдюжины монахинь. Сестра Августа произнесла им несколько слов, и уже в следующую минуту отчаянно сопротивляющуюся Анну потащили по темным коридорам наверх.
Матушка Евгения уже ожидала их. В руке она держала тяжелое серебряное распятье, а на столе перед нею лежал толстый молитвенник. Едва Анна переступила порог ее кельи, матушка поднялась со стула и, обойдя стол, осенила себя крестным знамением. Августа толкнула Анну. Девушка упала, но почти в тот же миг встала на ноги.
— Дитя, — глаза матушки были полны нежной материнской любви, — Дитя мое, отчего ты так груба? Неужели вчерашнее досадное происшествие тебя не образумило?
Матушка мягко коснулась подбородка девушки и заглянула прямо в черные мятежные глаза. В ту же секунду она смертельно побледнела и в ужасе отшатнулась: что-то темное и древнее смотрело на нее из их глубин.
Анна расхохоталась:
— Образумило? Кого же образумит такое обращение?
Страница 1 из 2
