Ночка выдалась жаркая: линчевали двух стариков — супружескую пару, которая, нарушив все запреты, как ни в чём не бывало, заявилась в театр. Представление было сорвано, публика в ужасе бежала вон, на выходах возникла давка, но за дело взялись эйджисты. Престарелых супругов изловили и прикончили прямо на площади, перед Оперой. Надо заметить, держались они неплохо до самого финала. Вот такая получилась «Симфония молодости».
Добавить в моё избранное
23 мин, 21 сек 10895
Чем дольше Арес внимал непривычной тишине Собора и больше погружался в его мистический полумрак, тем сильнее ему казалось, что Бог всё-таки существует. Ну, может, не Бог, а какая-то Высшая сущность, нечто запредельное, стоящее над людьми и глядящее на мир со стороны, в большом замешательстве и с превеликой болью.
А вот дальше получалась какая-то теодицея. Этот незримый наблюдатель был всепрощающим, всепонимающим и бесконечно скорбящим. Он не был глух — уши его кровоточили от ада стенаний, а сердце превратилось в незаживающую рану, но вмешаться он не мог — и когда убивали во имя его, и теперь, когда убивали, отринув его. Не мог он и карать — люди сами карали себя, нанизывая на стержень души свои преступления.
Арес снова подумал о карме.
Если это не выдумка, ничего несправедливого в его участи не было: он самолично заслужил такой исход. А тот, кто взирал на него из темноты, — мог только оплакать его судьбу.
Судьба… Есть ли она вообще?
«Не знаю. Я всегда был таким — непримиримым, жестоким, злым. Я верил в своё превосходство с детства, поэтому стал общественным стражем. Я защищал людей от их собственных страхов. Там, где слабый духом беспомощно кричал, я смело выхватывал карающий меч. И люди были благодарны. Да, я убивал, но во благо всего общества».
Другой вопрос, кто решил, что старики не являются его частью?
Арес плохо учился в школе, но историю он учил (даже думал податься в историки, было дело).
А история утверждала, что во все времена общество создавало себе врагов, и во все времена этих врагов было принято уничтожать физически.
Католики убивали протестантов. Христиане убивали мусульман. Белые убивали чёрных. Нацисты — евреев. Националисты — космополитов. Жгли ведьм, учёных, вольнодумцев… Во имя Бога, справедливости, царя, народа. Суть одна — убийство подобных подобными, а причина и оправдание найдутся всегда, необходимая идеология будет придумана и продумана. Причём каждая последующая эпоха осуждала преступления предыдущей и тут же создавала нового врага. Теперь убивают стариков… Каждому обществу нужен враг. Враг, воплощающий главный страх эпохи.
Ненавидеть и убивать — удел человечества.
«Это общество сделало меня таким: воспитало и сунуло в руки оружие. Но почему я должен расплачиваться за его Преступление?» «Потому что повёлся, — честно ответил себе Арес, — бездумно и покорно стал орудием смерти. Но самое страшное, что если бы я вовремя встал в сторону, моё место сразу занял бы кто-то другой».
Он наконец взглянул на мир со стороны и ему открылся чудовищный конвейер смерти, его виселицы, дыбы и костры и бесконечный поток мертвецов.
Нет, это никогда не закончится. Умрёт последний старик, и новое общество найдёт себе нового врага. Хотя первым делом оно осудит и казнит эйджистов — преступников завершившейся эпохи.
«Как ужасно, что истина открывается только на пороге смерти. Если бы я осознал это раньше, то смог бы изменить свою жизнь. И не только свою! Старики ни в чём не виноваты. Зато мы виновны, все, даже дети, которые плюют на портреты морщинистых предков».
Подведя итог своим размышлениям, Арес пристально посмотрел в темноту Собора и сказал:
— Господи! Я просто был человеком, и мне стыдно… Время пролетело быстро. Когда Арес выглянул на улицу, над городом догорал закат. Небеса пылали кровавым заревом — символическое зрелище для того, кто скоро отправится в ад.
Багряные отсветы постепенно угасли, сгустилась тьма, и зажглись фонари. Арес стал пробираться к дому, прячась от людей в тенях, подворотнях и закоулках. Он желал добраться как можно быстрее, поэтому, где получалось, срезал через дворы.
В одном из тихих вечерних двориков он застал идиллическую картину: на лавочке возле подъезда мирно сидела необычная пара — седая как лунь старуха и златовласая девочка-подросток. Сгорбленная летами бабушка вполголоса рассказывала внучке о прежнем мире, а та смотрела на неё с душевной теплотой, ласково поглаживая сухонькую руку. Арес думал прокрасться мимо незамеченным, но в этом движении было столько любви, что он внезапно застыл, и из горла его вырвался то ли хрип, то ли нервный вздох… Девочка мигом вскочила, заслонила старушку от здоровенного эйджиста и взмолилась:
— Пожалуйста, не надо! Мы только на секундочку вышли. Пожалуйста!
Арес попятился, поднимая ладони кверху:
— Успокойтесь! Я не причиню вам зла.
Девчушка не поверила, продолжала стоять, не моргая, пыталась ещё что-то сказать, но не находила слов.
Арес удивился, что она не замечает его состояния. Впрочем, она смотрела на него через толстые линзы страха.
— Вам лучше уйти, — сказал он.
— Скоро начнётся патрулирование, и этот район — первый в списке.
— Спасибо, — пролепетала девочка и обернулась к старушке.
— Пойдём, бабуля, всё хорошо. Он тебя не тронет.
А вот дальше получалась какая-то теодицея. Этот незримый наблюдатель был всепрощающим, всепонимающим и бесконечно скорбящим. Он не был глух — уши его кровоточили от ада стенаний, а сердце превратилось в незаживающую рану, но вмешаться он не мог — и когда убивали во имя его, и теперь, когда убивали, отринув его. Не мог он и карать — люди сами карали себя, нанизывая на стержень души свои преступления.
Арес снова подумал о карме.
Если это не выдумка, ничего несправедливого в его участи не было: он самолично заслужил такой исход. А тот, кто взирал на него из темноты, — мог только оплакать его судьбу.
Судьба… Есть ли она вообще?
«Не знаю. Я всегда был таким — непримиримым, жестоким, злым. Я верил в своё превосходство с детства, поэтому стал общественным стражем. Я защищал людей от их собственных страхов. Там, где слабый духом беспомощно кричал, я смело выхватывал карающий меч. И люди были благодарны. Да, я убивал, но во благо всего общества».
Другой вопрос, кто решил, что старики не являются его частью?
Арес плохо учился в школе, но историю он учил (даже думал податься в историки, было дело).
А история утверждала, что во все времена общество создавало себе врагов, и во все времена этих врагов было принято уничтожать физически.
Католики убивали протестантов. Христиане убивали мусульман. Белые убивали чёрных. Нацисты — евреев. Националисты — космополитов. Жгли ведьм, учёных, вольнодумцев… Во имя Бога, справедливости, царя, народа. Суть одна — убийство подобных подобными, а причина и оправдание найдутся всегда, необходимая идеология будет придумана и продумана. Причём каждая последующая эпоха осуждала преступления предыдущей и тут же создавала нового врага. Теперь убивают стариков… Каждому обществу нужен враг. Враг, воплощающий главный страх эпохи.
Ненавидеть и убивать — удел человечества.
«Это общество сделало меня таким: воспитало и сунуло в руки оружие. Но почему я должен расплачиваться за его Преступление?» «Потому что повёлся, — честно ответил себе Арес, — бездумно и покорно стал орудием смерти. Но самое страшное, что если бы я вовремя встал в сторону, моё место сразу занял бы кто-то другой».
Он наконец взглянул на мир со стороны и ему открылся чудовищный конвейер смерти, его виселицы, дыбы и костры и бесконечный поток мертвецов.
Нет, это никогда не закончится. Умрёт последний старик, и новое общество найдёт себе нового врага. Хотя первым делом оно осудит и казнит эйджистов — преступников завершившейся эпохи.
«Как ужасно, что истина открывается только на пороге смерти. Если бы я осознал это раньше, то смог бы изменить свою жизнь. И не только свою! Старики ни в чём не виноваты. Зато мы виновны, все, даже дети, которые плюют на портреты морщинистых предков».
Подведя итог своим размышлениям, Арес пристально посмотрел в темноту Собора и сказал:
— Господи! Я просто был человеком, и мне стыдно… Время пролетело быстро. Когда Арес выглянул на улицу, над городом догорал закат. Небеса пылали кровавым заревом — символическое зрелище для того, кто скоро отправится в ад.
Багряные отсветы постепенно угасли, сгустилась тьма, и зажглись фонари. Арес стал пробираться к дому, прячась от людей в тенях, подворотнях и закоулках. Он желал добраться как можно быстрее, поэтому, где получалось, срезал через дворы.
В одном из тихих вечерних двориков он застал идиллическую картину: на лавочке возле подъезда мирно сидела необычная пара — седая как лунь старуха и златовласая девочка-подросток. Сгорбленная летами бабушка вполголоса рассказывала внучке о прежнем мире, а та смотрела на неё с душевной теплотой, ласково поглаживая сухонькую руку. Арес думал прокрасться мимо незамеченным, но в этом движении было столько любви, что он внезапно застыл, и из горла его вырвался то ли хрип, то ли нервный вздох… Девочка мигом вскочила, заслонила старушку от здоровенного эйджиста и взмолилась:
— Пожалуйста, не надо! Мы только на секундочку вышли. Пожалуйста!
Арес попятился, поднимая ладони кверху:
— Успокойтесь! Я не причиню вам зла.
Девчушка не поверила, продолжала стоять, не моргая, пыталась ещё что-то сказать, но не находила слов.
Арес удивился, что она не замечает его состояния. Впрочем, она смотрела на него через толстые линзы страха.
— Вам лучше уйти, — сказал он.
— Скоро начнётся патрулирование, и этот район — первый в списке.
— Спасибо, — пролепетала девочка и обернулась к старушке.
— Пойдём, бабуля, всё хорошо. Он тебя не тронет.
Страница 5 из 7
