Меня жжет изнутри. Ком, размером с наковальню, застрял в глотке и отказывается отступать. Снизу вверх меня пробирает дрожь — колени более не слушают и сколько бы усилий я не прилагал, они все так же дрожат. Куда подевалась моя сила воли? Хотя не думаю, что она когда-то была.
Добавить в моё избранное
40 мин, 11 сек 4444
Если бы я был из тех мужчин, что терпят боль, то я все равно не смог бы сдержать крик. Я схватился за лицо руками и попятился обратно. На крик прибежали мои коллеги, затем подошло начальство. Я стал объяснять им, что решил пораньше вернуться на работу из-за ошибочного предположения того, что она поможет мне прийти в себя. Они внимательно посмотрели на меня, а затем одна из этих выскочек, сверкнув своей новой вставной челюстью, отвела меня в сторонку и учтиво предложила поскорее обратиться за медицинской помощью. Она был права, временить с химическим ожогом было нельзя, поэтому я поспешил в больницу.
Там мне без лишних вопросов наложили бинт, который скрывал мое лицо. Мне сказали, что ничего серьезного нет, нужно лишь дать коже время зажить, а бинт спасет от попадания инфекции. Возможно, мне следовало бы всю жизнь ходить в маске.
Я снова дома, снова в ванной, снова в дерьме. У меня нет ни сил, ни желания двигаться. Я просто лежу в воде. Кожа становиться дряблой, обвисшей, словно у старика. Сейчас я себя именно так и чувствую. Будто мне лет 60. Я стар и одинок. Разочарован в людях и утомлен жизнью.
Часть раствора попала мне в глаза, и теперь они красные от раздражения. Мрачные, приглушенные тонким зернистым ультрафиолетом мысли о минувшем не оставляют меня с собой наедине ни на мгновение. Я полностью отдаюсь им и проваливаюсь в заблудшую яму, полную тьмы и торчащих со всех сторон острых корней близь посаженных деревьев, беспощадно терзающих мою плоть при каждом прикосновении. Она глубока, но внутри нее нет ничего, что могло бы сдержать меня от побега. А я никуда не бегу. Мне предоставляют благоприятствование, предлагают выбраться с помощью лестницы или веревки. Но я продолжаю сидеть на месте. Я не вижу смысла выбираться. Мне и здесь хорошо. Я могу стать зависимым от психологической боли.
Такое чувство, будто я мазохист — я причиняю себе боль, думая о потере. Я знаю, что мне от этого лишь хуже, но тем не менее, я обедаю, вспоминая об отце. Я гуляю по городу, думая об отце. Я чувствую себя комком снега, который катиться и катиться вниз, увеличивая свою массу. Так же и я стремительно лечу вниз, думая о папе слишком много. Может это нормально, но мне кажется, что слишком много отца в моих мыслях. Я хочу потеряться в прошлом. Прогуляться в парке с мамой. Она-то всегда верила в меня. Порой она говорила:
«Марк, взгляни на своих друзей. Ты должен знать, кто есть кто на самом деле. Но самое важное, ты должен знать, кем являешься ты сам».
Я отвечал маме, что хочу быть актером. Хочу играть в театре. Хочу получить признание и обожание. Хочу видеть тысячи поклонников по всему миру.
Скорыми бликами бегло проплывают воспоминания в моей голове. Что-то внутри блокирует мою маниакальную зависимость. Я знаю, что мне нужно продолжать идти вперед. Я чувствую себя уверено, когда представляю себя победителем. Но для того, чтобы побеждать, необходимо избавиться от своей одержимости, которая мнимо разливается по нутру, и постараться стать разносторонним. Я никогда не был победителем.
Моя мама ушла от нас. Или это отец ушел от нее. Сложно сказать, на самом деле. Вся проблема была в Адаме. Я его ненавидел. Самовлюбленный Адам появился в жизни моего отца совсем внезапно и стал вдохновением на написание его лучшей картины. Она до сих пор стоит в мастерской. Адам был чертовски привлекателен. Он хотел стать художником, так они и познакомились с отцом. Это та нить, которая крепко связала их на длительное время. Отец всегда хотел видеть во мне художника, но все, на что я был способен — фотографировать. В остальном я бесполезнее бруска дерева. Адам же, напротив — был талантлив, словно продал душу дьяволу. А может, так и было. Его обаятельная улыбка красовалась в мастерской каждый день. Я не мог терпеть этого напыщенного отцеугодителя. Этого высокомерного семьеразбивателя. Но надо признаться, картина, вдохновленная натурщиком, становилась воистину прекрасной. Жаль, она не будет дописана.
Пасмурно снаружи, пасмурно внутри. Несколько дней беспробудного непрестанного дождя ранее были способны отрезвить меня, но я все еще пьян от своих собственных мыслей. Они глубоко въелись мне под кожу и в неограниченной дозировке дурманят меня своим хмельным влиянием. Все те же мысли о неизбежном, которое так внезапно меня настигло, и так же внезапно сломало, необратимо повредив мое хрупкое мировосприятие. Я засыпаю, думая о своей никчёмности.
Оклемавшись от крепкого сна, так ласково предоставленного мне горстью снотворных препаратов, я снова начал борьбу за свое жалкое существование. Пройдя всего пару шагов вперед по коридору, я услышал нечто ошеломительное. Тонкая воздушная струйка карамели полилась мне в уши, на время заглушив все мои терзания и дурные мысли. Машинально я побрел далее по коридору, следуя за дивной мелодией и прокручивая в голове воспоминания связанные с ней. Насколько я помню, это любимая мелодия моего отца.
Там мне без лишних вопросов наложили бинт, который скрывал мое лицо. Мне сказали, что ничего серьезного нет, нужно лишь дать коже время зажить, а бинт спасет от попадания инфекции. Возможно, мне следовало бы всю жизнь ходить в маске.
Я снова дома, снова в ванной, снова в дерьме. У меня нет ни сил, ни желания двигаться. Я просто лежу в воде. Кожа становиться дряблой, обвисшей, словно у старика. Сейчас я себя именно так и чувствую. Будто мне лет 60. Я стар и одинок. Разочарован в людях и утомлен жизнью.
Часть раствора попала мне в глаза, и теперь они красные от раздражения. Мрачные, приглушенные тонким зернистым ультрафиолетом мысли о минувшем не оставляют меня с собой наедине ни на мгновение. Я полностью отдаюсь им и проваливаюсь в заблудшую яму, полную тьмы и торчащих со всех сторон острых корней близь посаженных деревьев, беспощадно терзающих мою плоть при каждом прикосновении. Она глубока, но внутри нее нет ничего, что могло бы сдержать меня от побега. А я никуда не бегу. Мне предоставляют благоприятствование, предлагают выбраться с помощью лестницы или веревки. Но я продолжаю сидеть на месте. Я не вижу смысла выбираться. Мне и здесь хорошо. Я могу стать зависимым от психологической боли.
Такое чувство, будто я мазохист — я причиняю себе боль, думая о потере. Я знаю, что мне от этого лишь хуже, но тем не менее, я обедаю, вспоминая об отце. Я гуляю по городу, думая об отце. Я чувствую себя комком снега, который катиться и катиться вниз, увеличивая свою массу. Так же и я стремительно лечу вниз, думая о папе слишком много. Может это нормально, но мне кажется, что слишком много отца в моих мыслях. Я хочу потеряться в прошлом. Прогуляться в парке с мамой. Она-то всегда верила в меня. Порой она говорила:
«Марк, взгляни на своих друзей. Ты должен знать, кто есть кто на самом деле. Но самое важное, ты должен знать, кем являешься ты сам».
Я отвечал маме, что хочу быть актером. Хочу играть в театре. Хочу получить признание и обожание. Хочу видеть тысячи поклонников по всему миру.
Скорыми бликами бегло проплывают воспоминания в моей голове. Что-то внутри блокирует мою маниакальную зависимость. Я знаю, что мне нужно продолжать идти вперед. Я чувствую себя уверено, когда представляю себя победителем. Но для того, чтобы побеждать, необходимо избавиться от своей одержимости, которая мнимо разливается по нутру, и постараться стать разносторонним. Я никогда не был победителем.
Моя мама ушла от нас. Или это отец ушел от нее. Сложно сказать, на самом деле. Вся проблема была в Адаме. Я его ненавидел. Самовлюбленный Адам появился в жизни моего отца совсем внезапно и стал вдохновением на написание его лучшей картины. Она до сих пор стоит в мастерской. Адам был чертовски привлекателен. Он хотел стать художником, так они и познакомились с отцом. Это та нить, которая крепко связала их на длительное время. Отец всегда хотел видеть во мне художника, но все, на что я был способен — фотографировать. В остальном я бесполезнее бруска дерева. Адам же, напротив — был талантлив, словно продал душу дьяволу. А может, так и было. Его обаятельная улыбка красовалась в мастерской каждый день. Я не мог терпеть этого напыщенного отцеугодителя. Этого высокомерного семьеразбивателя. Но надо признаться, картина, вдохновленная натурщиком, становилась воистину прекрасной. Жаль, она не будет дописана.
Пасмурно снаружи, пасмурно внутри. Несколько дней беспробудного непрестанного дождя ранее были способны отрезвить меня, но я все еще пьян от своих собственных мыслей. Они глубоко въелись мне под кожу и в неограниченной дозировке дурманят меня своим хмельным влиянием. Все те же мысли о неизбежном, которое так внезапно меня настигло, и так же внезапно сломало, необратимо повредив мое хрупкое мировосприятие. Я засыпаю, думая о своей никчёмности.
Оклемавшись от крепкого сна, так ласково предоставленного мне горстью снотворных препаратов, я снова начал борьбу за свое жалкое существование. Пройдя всего пару шагов вперед по коридору, я услышал нечто ошеломительное. Тонкая воздушная струйка карамели полилась мне в уши, на время заглушив все мои терзания и дурные мысли. Машинально я побрел далее по коридору, следуя за дивной мелодией и прокручивая в голове воспоминания связанные с ней. Насколько я помню, это любимая мелодия моего отца.
Страница 3 из 11
