Осенью, особенно после дождичка, попасть в деревню Ключики дело гиблое. Но как охотнику охота пуще неволи, так и ягоднику пропустить сезон — как нож в сердце. Добрался я таки до деревеньки, только в Ключиках такие болота клюквенные, что хоть лопатой ягоду греби…
Добавить в моё избранное
5 мин, 34 сек 10509
Знакомый мой, у которого я останавливался в прошлые сезоны, разжился семейством — двойня родилась. Покой семье лишь снится, он и посоветовал мне остановиться в другом доме. Хозяйка дома Нина Михайловна — женщина в теле, душой добрая, нравом мягкая — встретила меня как родного: диванчик для сна мне определила и за стол позвала.
— Чудной вы народ — ягодники, на дворе дождина, как с цепи сорвался, а вас на болото приспичило, понимаю — страсть!
— Да, — говорю, — Михайловна, она самая. От неё, заразы, дома в уютной городской квартире не спрячешься. А хозяин-то где? Тоже, поди, ягодку промышляет? Что-то не видно его.
— Ага, промышляет, только не на болоте, да и ягодка-то у него послаще клюквы будет. Ух! Кобелюка старый. Была бы сила — удавила!
Доброе лицо женщины заострилось и приняло свирепый вид. «Видно» — подумал я — страсти тут бушуют тоже нешуточные!«— На дворе он, — Михайловна приняла свой мягкий приятный облик, — со скотиной управляется, Семёном зовут, мужик он неплохой: и рукастый, и пьёт в меру, да вот только под старость, как говорится, седина в бороду — бес в ребро.»
Я поужинал, поблагодарил хозяйку за хлеб-соль и вышел покурить во двор.
Из конюшни вышел моложавый мужичок.
— Гостям почёт и уважение, — протянул он руку для знакомства.
— Семён, а вас как звать-величать?
Познакомились. Семён оказался человеком общительным, и мы быстро нашли общий язык.
— Ну что, Григорьевич, может, по сто граммулек на каждый зубок? — Хозяин потёр руки, — самогон у меня отменный, на кедровый орешках настоеный, такого коньяка ни в одном ресторане не найдёшь!
— Можно, — настроение Семёна передалось мне, и я тоже потёр ладошки.
Тяпнули по одной, захрумкали малосольным огурчиком.
— Что-то хозяйка на тебя, Семён, Гитлером смотрит, а с виду добрая женщина? — поднял глаза я на мужика.
— Кобелём тебя величает.
— Не обращай, Толя, внимания. Дело это временное: тучки походят, и снова солнышко выйдет. Хотя, конечно, другая бы меня давно из дома на свободные корма турнула.
— Что произошло-то? — На правах товарища поинтересовался я.
— Да произошло, — Семён покраснел лицом, — прямо, скажем, приключилось! Давай ещё по одной и слушай. Ты мне сколько годочков-то дашь? Во! Правильно, сорок пять-пятьдесят. А мне ведь, Толя, в феврале семьдесят первый пошёл. Чудеса, говоришь, правильно, по-другому и не назовёшь, они самые, чудеса.
А ведь ещё два года назад был я, как и полагается в этих годах, дедок. Ногами звякал, соплями булькал, на бабку как на женщину лет двадцать как не поглядывал. И тут приезжает к нам фельдшерица новая, прежняя-то на пенсию, а эта, значит, ей на смену. Молодая, красивая, кровь с молоком, фигурка, в общем, такую мы только по телевизору видели. Парни деревенские табуном за ней сразу, девки — ревновать, а она и на тех, и на других ноль внимания. В своём деле грамотная, вежливая, к старым людям с уважением. Но заметил: есть в медичке странность. Уж очень увлечена нетрадиционной медициной. Заговоры у старушек наших выпытывает, травы собирает, и главное, получается у ней: не столько таблетками да уколами, сколько «шаманством» своим лечит.
И вот однажды иду я с рыбалки, она мне навстречу.
— Здравствуйте, — говорит, — Семён Ильич, давно хотела расспросить про бабушку вашу, говорят, травница она была известная, может, вы чему-нибудь от неё научились?
Я растерялся сперва, а потом собрался с духом — мужик всё-таки.
— Приходи, — шучу, — вечерком к речке — обучу.
А она:
— Ой, спасибо! Обязательно приду.
Пошутить-то пошутил и что дальше? Придёт ведь девка к речке, а меня нет — нехорошо! Бабка моя, Ульяна Фоминишна, царство ей небесное, на самом деле деревенской магией владела. Рассказывают, дождь могла вызывать, взглядом усыпляла, руками лечила. Да вот только я тогда ещё маленький был, не помню её совсем. Но что делать: брякнул языком — выкручивайся теперь как можешь. Остались от бабки монеты какие-то старинные, использовала она их для заговоров, это точно. Ну, я их прихватил на всякий случай и вечером на речку.
Прихожу, а она уже там. Извинился я тут перед ней, что пошутил и искусством бабушкиным не владею, и дарю ей монетки. Она как глянула на них — глазах загорелись.
— Спасибо, — говорит, — очень интересные монеты. Я про такие в книжке читала, вот в этой, — и показывает старую, чёрную книгу с названием «Деревенская Магия».
С тех пор друзьями мы с Ириной, фельдшерицей этой, стали. А я, старый хрен, стал замечать за собой, что волнует она меня, влюбился, одним словом. Тянет меня к этой девушке, спасу нет. Ну, я и стараюсь ей во всём угодить да помочь. С ворожеей из соседнего села познакомил, места, по нашим меркам, колдовские показал. Она в благодарность посмотрит ласково, по щеке ручкой погладит — мне и счастье.
— Чудной вы народ — ягодники, на дворе дождина, как с цепи сорвался, а вас на болото приспичило, понимаю — страсть!
— Да, — говорю, — Михайловна, она самая. От неё, заразы, дома в уютной городской квартире не спрячешься. А хозяин-то где? Тоже, поди, ягодку промышляет? Что-то не видно его.
— Ага, промышляет, только не на болоте, да и ягодка-то у него послаще клюквы будет. Ух! Кобелюка старый. Была бы сила — удавила!
Доброе лицо женщины заострилось и приняло свирепый вид. «Видно» — подумал я — страсти тут бушуют тоже нешуточные!«— На дворе он, — Михайловна приняла свой мягкий приятный облик, — со скотиной управляется, Семёном зовут, мужик он неплохой: и рукастый, и пьёт в меру, да вот только под старость, как говорится, седина в бороду — бес в ребро.»
Я поужинал, поблагодарил хозяйку за хлеб-соль и вышел покурить во двор.
Из конюшни вышел моложавый мужичок.
— Гостям почёт и уважение, — протянул он руку для знакомства.
— Семён, а вас как звать-величать?
Познакомились. Семён оказался человеком общительным, и мы быстро нашли общий язык.
— Ну что, Григорьевич, может, по сто граммулек на каждый зубок? — Хозяин потёр руки, — самогон у меня отменный, на кедровый орешках настоеный, такого коньяка ни в одном ресторане не найдёшь!
— Можно, — настроение Семёна передалось мне, и я тоже потёр ладошки.
Тяпнули по одной, захрумкали малосольным огурчиком.
— Что-то хозяйка на тебя, Семён, Гитлером смотрит, а с виду добрая женщина? — поднял глаза я на мужика.
— Кобелём тебя величает.
— Не обращай, Толя, внимания. Дело это временное: тучки походят, и снова солнышко выйдет. Хотя, конечно, другая бы меня давно из дома на свободные корма турнула.
— Что произошло-то? — На правах товарища поинтересовался я.
— Да произошло, — Семён покраснел лицом, — прямо, скажем, приключилось! Давай ещё по одной и слушай. Ты мне сколько годочков-то дашь? Во! Правильно, сорок пять-пятьдесят. А мне ведь, Толя, в феврале семьдесят первый пошёл. Чудеса, говоришь, правильно, по-другому и не назовёшь, они самые, чудеса.
А ведь ещё два года назад был я, как и полагается в этих годах, дедок. Ногами звякал, соплями булькал, на бабку как на женщину лет двадцать как не поглядывал. И тут приезжает к нам фельдшерица новая, прежняя-то на пенсию, а эта, значит, ей на смену. Молодая, красивая, кровь с молоком, фигурка, в общем, такую мы только по телевизору видели. Парни деревенские табуном за ней сразу, девки — ревновать, а она и на тех, и на других ноль внимания. В своём деле грамотная, вежливая, к старым людям с уважением. Но заметил: есть в медичке странность. Уж очень увлечена нетрадиционной медициной. Заговоры у старушек наших выпытывает, травы собирает, и главное, получается у ней: не столько таблетками да уколами, сколько «шаманством» своим лечит.
И вот однажды иду я с рыбалки, она мне навстречу.
— Здравствуйте, — говорит, — Семён Ильич, давно хотела расспросить про бабушку вашу, говорят, травница она была известная, может, вы чему-нибудь от неё научились?
Я растерялся сперва, а потом собрался с духом — мужик всё-таки.
— Приходи, — шучу, — вечерком к речке — обучу.
А она:
— Ой, спасибо! Обязательно приду.
Пошутить-то пошутил и что дальше? Придёт ведь девка к речке, а меня нет — нехорошо! Бабка моя, Ульяна Фоминишна, царство ей небесное, на самом деле деревенской магией владела. Рассказывают, дождь могла вызывать, взглядом усыпляла, руками лечила. Да вот только я тогда ещё маленький был, не помню её совсем. Но что делать: брякнул языком — выкручивайся теперь как можешь. Остались от бабки монеты какие-то старинные, использовала она их для заговоров, это точно. Ну, я их прихватил на всякий случай и вечером на речку.
Прихожу, а она уже там. Извинился я тут перед ней, что пошутил и искусством бабушкиным не владею, и дарю ей монетки. Она как глянула на них — глазах загорелись.
— Спасибо, — говорит, — очень интересные монеты. Я про такие в книжке читала, вот в этой, — и показывает старую, чёрную книгу с названием «Деревенская Магия».
С тех пор друзьями мы с Ириной, фельдшерицей этой, стали. А я, старый хрен, стал замечать за собой, что волнует она меня, влюбился, одним словом. Тянет меня к этой девушке, спасу нет. Ну, я и стараюсь ей во всём угодить да помочь. С ворожеей из соседнего села познакомил, места, по нашим меркам, колдовские показал. Она в благодарность посмотрит ласково, по щеке ручкой погладит — мне и счастье.
Страница 1 из 2
