Выйдя, наконец, из душного давящего подземными сводами метрополитена, я окуналась в теплые ласковые лучи весеннего солнца. Люди и машины необычайно яркие, среди пробуждающейся природы удивляли обилием красок под майским солнцем, после затянувшейся зимы. Два квартала, поворот в старый микрорайон, изобилующий старыми сталинскими пятиэтажками. Отгремел праздничным салютом праздник победы, парад немногочисленных ветеранов.
Добавить в моё избранное
10 мин, 10 сек 8655
Но предписание РФК не давало нам права участвовать в военных действиях. Скучно шатаясь по саду около особняка, мы грезили подвигами об освобождение народов из-под фашистского ига, только вот подвигов больше чем нарубить дров для кухни и прогулок по горной местности не предвиделось. То, о чем я вам хочу поведать, случилось в ночь с 30 апреля на 1 мая. В нашем госпитале появилась новая медсестра. Молодая и красивая немка из перешедших на нашу сторону оккупантов. С правильными чертами лица, зеленоглазая, стройная и, несмотря на языковой барьер, весьма приветливая, с немецкой педантичностью исполнявшая свою работу. Я как мужчина все же отмечал стройность ее стана и недвусмысленные намеки.
— Простите мне неприличные подробности.
— Старик явно смутился, но тяжело вздохнув, продолжил рассказ.
Она казалась иногда мне ангелом, настолько свежей и юной, но вместе с тем было что-то неуловимо зловещее в ее красоте. Но я грезил о девушке, оставшейся в моей памяти в копне спутанных светло-русых волос опаленных солнцем и пожарами войны. Стоявшей передо мной в солдатской гимнастерке среди разрушенной деревни Рязанской области. Как сейчас помню ее трогательный, добрый взгляд серо-стальных глаз, она прижимала к груди редкие весенние цветы, собранные мной и сбивчиво говорила о победе и все умолявшей вернуться меня живым. Я писал ей письма, на которые не получал ответа, веря что мои слова, написанные на тыльной стороне обрывков пропагандистских листовок, дойдут до нее и поэтому немецкая рыжеволосая красавица была для меня далеким эфемерным призраком. Но мои молодые товарищи оказывали ей знаки внимания. Девушка, мягко говоря, не отличалась нравственностью и общепринятым воспитанием. Заигрывая и допуская фривольности с моими однополчанами, она смогла соблазнить сразу двух ребят из моей роты, да найдут упокоение их грешные души. Совсем молодые ребята не так часто встречавшие женщин в то тяжелое время, а уж таких, мягко говоря, контактных, были буквально заворожены, молодой, по сравнению с остальным персоналом яркой и красивой женщиной.
В ту памятную ночь желто-рыжая луна ярко светила в окна нашего временного убежища. Неодолимая сила заставила меня встать с грубо сваренной из кусков арматуры больничной кровати. Было светло как днем. Свет луны был такой яркий, что я видел каждую вещь в комнате, оборудованной под госпиталь, будь то бутылка морфина в аптечном стеклянном шкафу или полу-ржавая банка ИРП на тумбочке около койки. Встав с кровати, я накинул китель, прогремевший в ночной тиши лязгом медалей. Напротив меня храпел раненный однополчанин с ампутированной рукой, вздрагивая во сне под непривычно ярким светом луны, шепча иногда обрывки ничего не означавших фраз. Все в комнате насколько хватало глаз, было словно подчеркнуто, а темные предметы были необычайно ярки в бледном свете и первое что бросилось в глаза — две пустые койки. Смутно оглядевшись, я обернулся к широко распахнутому окну и выглянул во двор на неухоженный, залитый лунным светом, небольшой больничный сад. Занавески несмотря на отсутствие сквозняка плавно поднимались, отбрасывая причудливые тени, страх сковал все мои члены от того что увидел и я застыл как камень вцепившись руками в широкий подоконник.
Та самая молодая немецкая медсестра в непривычной для ее должности одежде, на тот момент в кружевном бальном платье, кружилась в лунных бликах, в непонятном манящем танце закидывая голову, а два моих товарища будто слепые и хохоча как безумные, пытались ее поймать. Кружась, она отступала к лесу, своими плавными движениями зовя двух, будто не повинующихся себе моих сослуживцев. Те, делая нелепые попытки догнать ее периодически оступались, падая в грязь после прошедшего утром дождя, но, повинуясь чарующему танцу, видать не в силах, оторвать от роковой красавицы взор, шли за ней даже на корточках. Мне в этот момент стало невыносимо страшно, так как глядя на танец в лунном свете мне невыносимо хотелось присоединиться к товарищам, но не просто спуститься в сад, а выйти в окно, будто это дверь. Я, насколько позволял пронизывающий страх, высунулся в окно и окликнул товарищей по имени-званию, те даже не оглянулись, зато танцовщица, остановившись, подняла на меня взгляд своих зеленых глаз. Полуулыбнувшись необычно яркими, здесь я бы сказал «спелыми» губами, она моргнула пушистыми ресницами, заставляя меня глядеть в бездонный омут ее глаз… И не было больше ничего, ни неухоженного парка во дворе госпиталя ни товарищей с безумно подобострастными лицами, было только ярко зеленое море ее глаз и я в них тонул. Не осознавая, что я делаю, я сделал шаг в это море и свет луны исчез, парк, товарищи и нелепая танцовщица в бальном платье все растворилось в омуте зеленых глаз ведьмы.
Утренний холод пронизывал насквозь, рассвет неторопливо с трудом проталкивал свет сквозь туман, я лежал среди камней в одном исподнем, прикрытый кителем насквозь мокрым от росы. Рука отказывалась повиноваться, отдаваясь острой болью в плечо и видимо была сломана.
— Простите мне неприличные подробности.
— Старик явно смутился, но тяжело вздохнув, продолжил рассказ.
Она казалась иногда мне ангелом, настолько свежей и юной, но вместе с тем было что-то неуловимо зловещее в ее красоте. Но я грезил о девушке, оставшейся в моей памяти в копне спутанных светло-русых волос опаленных солнцем и пожарами войны. Стоявшей передо мной в солдатской гимнастерке среди разрушенной деревни Рязанской области. Как сейчас помню ее трогательный, добрый взгляд серо-стальных глаз, она прижимала к груди редкие весенние цветы, собранные мной и сбивчиво говорила о победе и все умолявшей вернуться меня живым. Я писал ей письма, на которые не получал ответа, веря что мои слова, написанные на тыльной стороне обрывков пропагандистских листовок, дойдут до нее и поэтому немецкая рыжеволосая красавица была для меня далеким эфемерным призраком. Но мои молодые товарищи оказывали ей знаки внимания. Девушка, мягко говоря, не отличалась нравственностью и общепринятым воспитанием. Заигрывая и допуская фривольности с моими однополчанами, она смогла соблазнить сразу двух ребят из моей роты, да найдут упокоение их грешные души. Совсем молодые ребята не так часто встречавшие женщин в то тяжелое время, а уж таких, мягко говоря, контактных, были буквально заворожены, молодой, по сравнению с остальным персоналом яркой и красивой женщиной.
В ту памятную ночь желто-рыжая луна ярко светила в окна нашего временного убежища. Неодолимая сила заставила меня встать с грубо сваренной из кусков арматуры больничной кровати. Было светло как днем. Свет луны был такой яркий, что я видел каждую вещь в комнате, оборудованной под госпиталь, будь то бутылка морфина в аптечном стеклянном шкафу или полу-ржавая банка ИРП на тумбочке около койки. Встав с кровати, я накинул китель, прогремевший в ночной тиши лязгом медалей. Напротив меня храпел раненный однополчанин с ампутированной рукой, вздрагивая во сне под непривычно ярким светом луны, шепча иногда обрывки ничего не означавших фраз. Все в комнате насколько хватало глаз, было словно подчеркнуто, а темные предметы были необычайно ярки в бледном свете и первое что бросилось в глаза — две пустые койки. Смутно оглядевшись, я обернулся к широко распахнутому окну и выглянул во двор на неухоженный, залитый лунным светом, небольшой больничный сад. Занавески несмотря на отсутствие сквозняка плавно поднимались, отбрасывая причудливые тени, страх сковал все мои члены от того что увидел и я застыл как камень вцепившись руками в широкий подоконник.
Та самая молодая немецкая медсестра в непривычной для ее должности одежде, на тот момент в кружевном бальном платье, кружилась в лунных бликах, в непонятном манящем танце закидывая голову, а два моих товарища будто слепые и хохоча как безумные, пытались ее поймать. Кружась, она отступала к лесу, своими плавными движениями зовя двух, будто не повинующихся себе моих сослуживцев. Те, делая нелепые попытки догнать ее периодически оступались, падая в грязь после прошедшего утром дождя, но, повинуясь чарующему танцу, видать не в силах, оторвать от роковой красавицы взор, шли за ней даже на корточках. Мне в этот момент стало невыносимо страшно, так как глядя на танец в лунном свете мне невыносимо хотелось присоединиться к товарищам, но не просто спуститься в сад, а выйти в окно, будто это дверь. Я, насколько позволял пронизывающий страх, высунулся в окно и окликнул товарищей по имени-званию, те даже не оглянулись, зато танцовщица, остановившись, подняла на меня взгляд своих зеленых глаз. Полуулыбнувшись необычно яркими, здесь я бы сказал «спелыми» губами, она моргнула пушистыми ресницами, заставляя меня глядеть в бездонный омут ее глаз… И не было больше ничего, ни неухоженного парка во дворе госпиталя ни товарищей с безумно подобострастными лицами, было только ярко зеленое море ее глаз и я в них тонул. Не осознавая, что я делаю, я сделал шаг в это море и свет луны исчез, парк, товарищи и нелепая танцовщица в бальном платье все растворилось в омуте зеленых глаз ведьмы.
Утренний холод пронизывал насквозь, рассвет неторопливо с трудом проталкивал свет сквозь туман, я лежал среди камней в одном исподнем, прикрытый кителем насквозь мокрым от росы. Рука отказывалась повиноваться, отдаваясь острой болью в плечо и видимо была сломана.
Страница 2 из 3
