Отец! Я очень надеюсь, что это письмо дойдет в наш дом, иначе другого шанса объясниться у меня уже не будет. Грязный оборванец, согласившийся донести конверт до теплохода в награду за пять пенсов, не внушает мне доверия, но выбора у меня нет.
Добавить в моё избранное
18 мин, 29 сек 9378
Казалось, арабу импонировало мое желание узнать все о местной культуре.
После описанных выше тягот мы были вынуждены остановиться в небольшой бедуинской деревушке. Местные жители, не привыкшие к белым лицам и, в особенности, нашей военной форме, глазели на нас, как на индийских падишахов.
Пока Ахмед распоряжался насчет воды для солдат и верблюдов, я успел пройтись по деревне, благо что она занимала площадь, сопоставимую с нашим садом в Нортумбленд-Хиллс. О, увижу ли я когда нибудь все это вновь…
Дома бедуинов были крепко сделаны из глины и досок, а сверху покрыты листьями финиковой пальмы. Эти люди питаются в основном финиками, а их немногочисленные животные надежно заперты в хлевах, что совсем нехарактерно для всей Африки. Также меня поразило обилие фонарей, светильников и костров, которые окружали всю деревню. Помнится, я тогда решил, что все это сделано против воров.
Отдохнув в деревне, мы продолжили путь, намереваясь успеть к заходу солнца. Ахмед уверенно вел мой отряд, несмотря на стремительно опускающуюся темноту. В полной тишине, нарушаемой лишь приглушенными шагами верблюдов, мы то поднимались, то опускались по каким-то холмам. Признаться, меня все это здорово утомляло, и я тщетно боролся с дремотой. Наконец, Ахмед, шедший впереди, резко остановился и слез на землю. Дав нам знак последовать его примеру, он пригнулся и неслышно пошел вперед. Я столь же бесшумно последовал за ним. Наконец моему взору открылась освещенная площадка, на которой можно было различить хилые строения и накрытые тканью пулеметы. Я был поражен — наш провожатый вывел меня в самый тыл противнику! Достав подаренный сэром Чарльзом бинокль, я убедился, что дела наши не столь плачевны, как казалось ранее. Оказывается, что артиллерия — не что иное, как глиняные муляжи! Впрочем, даже эта бутафория здорово смутила бы любого британского командира, особенно на расстоянии. Пулеметов же было всего семь штук.
Вообразите мою радость, отец — у меня были сведения, которые спасали не только множество жизней, но давали шанс Хартуму, задыхающемуся в кольце блокады! Теперь все, что мне оставалось — выбраться незамеченным и передать эти сведения полковнику Карузеру.
И тут наступила трагедия. Мне стыдно об этом писать, но гордыня моя взяла надо мной верх. Сам дьявол начал нашептывать мне в ухо. Раз уж у меня на руках такие сведения, я могу возвеличить свое имя еще больше! Лейтенант Николас Нортумбленский, герой войны! Для этого необходимо закрепить свой успех, а именно — устроить диверсию, выведя из строя трофейные пулеметы.
Я четко осознал последствия такой проделки — оставшись без современного оружия, мусульмане будут разбиты настолько быстро, что наш полк сможет с ходу снять осаду и рассеять главные войска повстанцев.
Отец, с Вашего позволения, я не буду вдаваться в детали. Мои ребята напали дружно и слаженно. Именно тогда я впервые убил человека ножом — перерезал глотку часовому, стоящего у пулеметов. Оставалось лишь испортить механизм оружия. Услышав небольшую возню, доносившуюся из-под брезента, я резко откинул ткань, и моему взору предстало воистину гнусное зрелище. Рядовой Чедмен (бывший осужденный, о котором я рассказывал ранее) бил ножом мальчика. Клянусь Богом, я не видел его ранее — должно быть, это был сын того самого часового. Меня поразила сатанинская злость, с которой мой солдат убивал невинного ребенка. Нанеся не менее десятка ударов, Чедмен откинулся навзничь и тяжело задышал. Не в силах сдержать себя от ярости, я бросился к мерзавцу и со всей силы впечатал подошву своего сапога прямо ему в лицо. Я, джентльмен и офицер, не воюю с детьми!
Тут наступил второй акт моей трагедии — вероятно, шум от нашей стычки разнесся далеко по лагерю (помните, я ведь упоминал, что в пустыне ночью стоит необычайная тишина). Осознав, что через минуту или две сюда нагрянут полчища озверевших фанатиков, я отдал приказ вернуться к верблюдам и поскорее убираться от этого проклятого места. Как ни странно, первым отреагировал Чедмен — зажимая рукой кровоточащий нос, он обогнал всех остальных солдат и первым взобрался на верблюда.
Боже, забуду ли я когда нибудь эту кошмарную гонку?
Барханы и дюны сменялись одна за другой, звезды превратились в сплошной калейдоскоп, а в ушах раздавалось только биение собственного сердца.
Перебросившись с Ахмедом парой слов, мы решили сделать крюк, не заезжая в деревню — я решил, что на сегодня с меня хватит невинной крови. Мы успели прилично оторваться от погони, оставалось всего четверть пути, когда внезапно пали все верблюды. Даже столь могучие животные погибли, не выдержав темпа!
Стоит ли говорить, отец, что весь мой отряд, включая меня самого, был вымотан до предела? Я с трудом нашел в себе силы вскинуть на плечи свою сумку. Оглянувшись вокруг, я понял, что не имел ни малейшего представления, где я нахожусь. Все, что мне оставалось делать — это уповать на Ахмеда и радоваться, что никто из моего взвода не отстал и не погиб.
После описанных выше тягот мы были вынуждены остановиться в небольшой бедуинской деревушке. Местные жители, не привыкшие к белым лицам и, в особенности, нашей военной форме, глазели на нас, как на индийских падишахов.
Пока Ахмед распоряжался насчет воды для солдат и верблюдов, я успел пройтись по деревне, благо что она занимала площадь, сопоставимую с нашим садом в Нортумбленд-Хиллс. О, увижу ли я когда нибудь все это вновь…
Дома бедуинов были крепко сделаны из глины и досок, а сверху покрыты листьями финиковой пальмы. Эти люди питаются в основном финиками, а их немногочисленные животные надежно заперты в хлевах, что совсем нехарактерно для всей Африки. Также меня поразило обилие фонарей, светильников и костров, которые окружали всю деревню. Помнится, я тогда решил, что все это сделано против воров.
Отдохнув в деревне, мы продолжили путь, намереваясь успеть к заходу солнца. Ахмед уверенно вел мой отряд, несмотря на стремительно опускающуюся темноту. В полной тишине, нарушаемой лишь приглушенными шагами верблюдов, мы то поднимались, то опускались по каким-то холмам. Признаться, меня все это здорово утомляло, и я тщетно боролся с дремотой. Наконец, Ахмед, шедший впереди, резко остановился и слез на землю. Дав нам знак последовать его примеру, он пригнулся и неслышно пошел вперед. Я столь же бесшумно последовал за ним. Наконец моему взору открылась освещенная площадка, на которой можно было различить хилые строения и накрытые тканью пулеметы. Я был поражен — наш провожатый вывел меня в самый тыл противнику! Достав подаренный сэром Чарльзом бинокль, я убедился, что дела наши не столь плачевны, как казалось ранее. Оказывается, что артиллерия — не что иное, как глиняные муляжи! Впрочем, даже эта бутафория здорово смутила бы любого британского командира, особенно на расстоянии. Пулеметов же было всего семь штук.
Вообразите мою радость, отец — у меня были сведения, которые спасали не только множество жизней, но давали шанс Хартуму, задыхающемуся в кольце блокады! Теперь все, что мне оставалось — выбраться незамеченным и передать эти сведения полковнику Карузеру.
И тут наступила трагедия. Мне стыдно об этом писать, но гордыня моя взяла надо мной верх. Сам дьявол начал нашептывать мне в ухо. Раз уж у меня на руках такие сведения, я могу возвеличить свое имя еще больше! Лейтенант Николас Нортумбленский, герой войны! Для этого необходимо закрепить свой успех, а именно — устроить диверсию, выведя из строя трофейные пулеметы.
Я четко осознал последствия такой проделки — оставшись без современного оружия, мусульмане будут разбиты настолько быстро, что наш полк сможет с ходу снять осаду и рассеять главные войска повстанцев.
Отец, с Вашего позволения, я не буду вдаваться в детали. Мои ребята напали дружно и слаженно. Именно тогда я впервые убил человека ножом — перерезал глотку часовому, стоящего у пулеметов. Оставалось лишь испортить механизм оружия. Услышав небольшую возню, доносившуюся из-под брезента, я резко откинул ткань, и моему взору предстало воистину гнусное зрелище. Рядовой Чедмен (бывший осужденный, о котором я рассказывал ранее) бил ножом мальчика. Клянусь Богом, я не видел его ранее — должно быть, это был сын того самого часового. Меня поразила сатанинская злость, с которой мой солдат убивал невинного ребенка. Нанеся не менее десятка ударов, Чедмен откинулся навзничь и тяжело задышал. Не в силах сдержать себя от ярости, я бросился к мерзавцу и со всей силы впечатал подошву своего сапога прямо ему в лицо. Я, джентльмен и офицер, не воюю с детьми!
Тут наступил второй акт моей трагедии — вероятно, шум от нашей стычки разнесся далеко по лагерю (помните, я ведь упоминал, что в пустыне ночью стоит необычайная тишина). Осознав, что через минуту или две сюда нагрянут полчища озверевших фанатиков, я отдал приказ вернуться к верблюдам и поскорее убираться от этого проклятого места. Как ни странно, первым отреагировал Чедмен — зажимая рукой кровоточащий нос, он обогнал всех остальных солдат и первым взобрался на верблюда.
Боже, забуду ли я когда нибудь эту кошмарную гонку?
Барханы и дюны сменялись одна за другой, звезды превратились в сплошной калейдоскоп, а в ушах раздавалось только биение собственного сердца.
Перебросившись с Ахмедом парой слов, мы решили сделать крюк, не заезжая в деревню — я решил, что на сегодня с меня хватит невинной крови. Мы успели прилично оторваться от погони, оставалось всего четверть пути, когда внезапно пали все верблюды. Даже столь могучие животные погибли, не выдержав темпа!
Стоит ли говорить, отец, что весь мой отряд, включая меня самого, был вымотан до предела? Я с трудом нашел в себе силы вскинуть на плечи свою сумку. Оглянувшись вокруг, я понял, что не имел ни малейшего представления, где я нахожусь. Все, что мне оставалось делать — это уповать на Ахмеда и радоваться, что никто из моего взвода не отстал и не погиб.
Страница 2 из 6
