Сельдяной король

Наверное, второй раз в жизни я смотрел на комбинат, не отрывая глаз. Он вдруг показался мне очень важным — намного важнее, чем все школы и посёлки вместе взятые.

Мы удивительно быстро добрались до Кимайской. Я и потом заметил, что когда делаешь что-то вместо уроков, это всегда получается быстрее.

Места там были ещё хуже, чем на нашем куске побережья. Даже дома стояли бестолково, они спускались с холмов и так и замерли, а в чёрных частоколах заборов зияли проломы. Сейчас, холодной и бессмысленной поздней осенью, Кимайский казался совсем бесприютным.

Возле остановки — двухэтажные белые домики с плоскими крышами. Они похожи на запертые сундуки.

Наш город — территория Слонов, а здесь верховодят Грачи. После войны банды страшно усилились, их терпят даже в Управе. Я не имел с ними дел — но даже ребятам из гимназии знали, где чья территория и почему на чужую лучше не заходить.

Филиппченко шагал быстро и деловито. Он знал, что делать.

Там, за домами, были остатки небольшого заводика. Он был похож на сломавшийся, изъеденный кариесом коренной зуб. Мы пробирались туда по тропе между разросшимися палисадниками, избегая широких дорог и лишних встреч. В будках гремели цепями и иногда заходились лаем собаки — их здесь было необычайно много.

И вот мы вышли к заводу. Металлические ворота были выкрашены свежей жёлтой краской и на их фоне чернел наглый силуэт грача.

У нас в посёлке Степан Макарович такого не допускал. Слонам приходилось ночевать дома и собираться за липкими столами кафе возле станции. А здесь царила настоящая тихая вольница.

Филиппченко пошёл в обход. Я за ним, тщательно оглядываясь по сторонам.

— Там точно нет охраны?— спросил я шёпотом.

— Точно.

— Разве у них штаб не на заводе?

— На заводе тесно. Штаб у них вон там.

— Где?

— Вон там, где дым пошёл.

Я посмотрел и тоже увидел — тяжёлый чёрный столб дыма на фоне серого неба. Фруктовые деревья заслоняли обзор и я не так и не разглядел, откуда он поднимается.

— Почему они горят?— спросил я.

— А я откуда знаю? Поджог кто-то, наверное.

С той стороны, где горел штаб грачей, долетали крики и перегавкивание собак.

Позади завода, перед полосатой трубой, была очень удобная трещина между секциями забора. Рядом росла всеми забытая, одичавшая яблоня. Так что мы легко вскарабкались наверх и перемахнули через кольца колючей проволоки.

Заводик отличался от Сулльского комбината. Он был маленький и чистенький — просто цех, склад и гараж, и всё — не выше двух этажей. Все оконные проёмы были с недавно помытыми стёклами.

Дверь цеха была заперта. Филиппченко достал отмычку и долго ковырялся в замке. Я не выдержал, достал свою, отличную, из оружейной стали, и легко сдвинул язычок.

Я сделал её сам — на уроке труда, по дедушкиному чертежу.

В цеху — пустота и приятный полумрак. Свет из окон лежит на полу светлыми квадратами с чёрными перекрестьями рам. Я сразу понял, какой станок нам нужен. Он стоял в углу, с гирляндой стабилизаторных дисков, серебряным плавильным баком, и калибровочным кристаллом размером в кулак, как и положено, жёлтым и полупрозрачным.

— У них даже электроснабжение есть, — с уважением заметил Филиппченко.

Я подумал, что какое-то электроснабжение могло уцелеть на комбинате. Пусть провода и разобраны, тоже могло что-то сохраниться из старых запасов энергии. Наверное, есть батарея, от которой питается замок на двери в доки. Если механизм замка обесточен, то мы ничего не добьёмся даже с настоящим ключом… Но я не стал ничего говорить. Для Филиппченко такие вещи слишком сложные. Люди не любят неприятных вопросов — ведь каждый такой вопрос тянет за собой другой, ещё более скверный. Например, откуда мы знаем, что у нас именно адмиральский ключ от Сулльского комбината?

Я снял кожух и, как и положено, протёр станок сверху донизу. Даже болтики, которыми он крепился к полу. Филиппченко тем временем гремел железяками.

— Что ты там делаешь?— спросил я, не оборачиваясь.

— Материал ищу. Из чего плавить.

— Нужен материал класса А6, — сказал я, — ты его не найдёшь. Такие штуки не хранят просто так.

— А вдруг грачи не знают.

— Грачи ничего не знают. Поэтому и не хранят.

Я достал из портфеля холщевый мешок. Развязал, достал сверток, завёрнутый в довоенную газету. Внутри звякнули проволочки.

— Откуда у тебя?— Филиппченко сразу понял, что это.

— От дедушки осталось. Лежало в шкафу, вдруг пригодится.

Я развернул газету, стараясь её не порвать. В угловатых буквах старого шрифта хранились, словно крупицы железа в руде, тайны тех событий, которые и начали войну.

Но газету можно изучить позже. Я отмерил жёлтой, с медным отливом проволоки, смотал в кольцо и бросил прямо в цилиндр, как лапшу в кастрюлю.