Сельдяной король

Не треснули пополам ажурные тонкие арки, и не обрушились, смешиваясь в полёте, стекло, железо и стекло города Чанорель, прекрасного, как сновидение.

Потому что я ещё после того вопроса понял, к чему идёт. И переставил на блокировку торпедные аппараты.

— Зачем ты это сделал?— спросил я.

— Что?

— Зачем ты пытался стрелять по городу?

— А чего он, — Филиппченко сидел с надутыми губами, — То есть я хочу сказать, интересно. Понимаешь? Цель хорошая.

Я разворачивал Сельдяного Короля. Выровнял и включил автопилот — он включался так же, как на подлодке старой модели, которую показывали по телевизору в «Команде Акул». Потом повернулся и стал следить, чтобы Филиппченко ещё чего-нибудь не выкинул.

Мы шли обратно, по диагонали, через пролив, который я с детства помнил по географическим картам. Сидеть было неудобно, но я терпел. Кресло, в отличии от автопилота, было незнакомой модели. Я не знал, как оно регулируется.

Ни он, ни я не проронили ни слова за всю дорогу.

Наконец, показался знакомый берег. Вот доки — отсюда, с моря, они похожи на утопленные бильярдные шары. Вот линия автоматических автобусов на берегу. Отсюда, с моря, она кажется совсем беззащитной — чудо, что уцелела. На склоне пологого холма Ресо-Гун — наш посёлок, похожий на большое пятно плесени.

Я снова взялся за управления и завёл Сельдяного Короля в док. Волнение усилилось, и это оказалось сложнее, чем я думал — подводная лодка слушалась безукоризненно, но море было сильнее и постоянно сбивало с курса.

И вот мы снова в доке. Я бросил быстрый,- Уроки закончились.

— Идёшь вперёд, — сказал я.

— Слушай… Я встал. Пришлось и ему встать — и идти вперёд.

Снаружи, в доке, я снова чувствовал себя бессильным. У меня словно отобрали очень мощный инструмент. Но я не подавал вида. Опустил люк, взобрался к пульту управления и с первого раза повернул нужный переключатель. Ворота шлюза начали сходиться, стискивая морской пейзаж.

Интересно, многие заметили, что один из шаров был открыт?

Ничего, сейчас всё стало как раньше.

Когда мы вышли, я вытащил из щели правильный ключ и спрятал в портфель. Филиппченко смотрел. Он хотел что-то сказать, но никак не мог сформулировать.

Я убедился, что проход к докам снова заперт, полез во внутренний карман, как бы за платком, а когда достал руку, в ней уже был серебристый дедушкин пистолет.

Филиппченко уставился на него тупыми глазами. Похоже, ему первый раз в жизни угрожали настоящим — Отдай, — сказал я.

— Что?

— Ты знаешь, что. Зеркальный ключ.

— Ну куда я с ним… — Я сказал. Отдавай зеркальный ключ.

Он вздохнул, но протянул пластинку.

— И зачем я с тобой связался… — А сейчас идём к автобусу.

Нам повезло, что мы вернулись прямо к последнему уроку. Иначе оказались бы в паузе, когда по полтора часа ждали.

Подошёл пустой автобус, двери открылись.

— Куда мне садиться?

— Куда хочешь, кроме последних сидений. Я хочу видеть твой затылок.

Автобус тронулся и я бросил быстрый взгляд на акваторию комбината. Доки были на месте, такие же круглые и закрытые. Но на первом, кажется, теперь заметно светлое пятно — там, где впервые за много лет открывались ворота шлюза.

— Куда теперь?— спросил Филиппченко, когда автобус остановился на первой остановке нашего посёлка.

— Вали куда хочешь. У меня свои дела.

Следовало грохнуть его прямо здесь.

Но — нет. Слишком опасно.

Тогда я ещё не умел хорошо прятать трупы.

— Что нового в школе?— спросил отец, когда я пришёл домой.

Я не выдержал.

— Ну сколько можно меня спрашивать, что нового в школе? Каждый вечер — спрашиваешь и спрашиваешь! Там всё одинаковое! И даже уроки те же самые, что были у тебя!

— Ну, люди… спрашивают друг у друга, как прошёл день, — пробормотал отец. Это был первый раз, когда я поднял на него голос.

Я потопал в свою комнату. Попытался делать уроки, но математикой, химией, физикой был сыт по горло. Может, литература?

Я открыл толстый кирпич хрестоматии. Он открылся на сокращённом романе кого-то из довоенных классиков. Аннотация сообщала, что классик не успел в эвакуацию. Гадолиниевая бомба удачно попала прямо в его квартиру. Автор погиб, вместе с ним сгорели рукописи ещё трёх романов. Человека немного жаль, а вот второе, пожалуй, и к лучшему.

Читать это было невозможно. Вязкие, как тесто, фразы тянулись одна за другой по страницам, на которых крестьяне в закопченных горницах вели бесконечные разговоры при длинном пламене свечей.

На третьей странице я не удержался и швырнул книгу прочь. Я швырнул её в кровать, чтобы получилось негромко.

Случалось, у меня не было сил делать уроки. Но сегодня всё наоборот. У меня было слишком много сил, чтобы что-то делать.