Лесная обитель

Вся наша Обитель собралась вокруг него, пытаясь выяснить, что же с ним случилось. Судя по лоскутьям слов, на него и его караван напали разбойники. Он вроде получил удар палицей по затылку и потерял сознание, а когда очнулся, не знал ни где он находится, ни что произошло с его спутниками. Шатаясь, он брел по лесу неуловимое количество часов, покуда не набрел на нашу Обитель.

Мы отвели его в свободную келью, и сестра Анна напоила его целебным отваром. Сестра София, наша настоятельница, приняла решение оставить несчастного у нас, пока он не оправиться от болезни. Вышедшая из его кельи сестра Анна поведала, что на восстановление здравия его уйдет ни один месяц. К сожалению, странник потерял сознание раньше, чем сестра Анна успела вызнать его имя, а по сему написание письма в Город сестре Софии пришлось отложить. Впрочем, почтовый дилижанс и так будет проезжать мимо не раньше, чем через неделю… Мы разошлись по кельям изрядно заинтригованные, ибо нечасто в нашу Обитель забредают путники.

Спустя три дня он очнулся, и сестра София взялась расспросить его. Бесспорно, любопытство — грех, но мы собрались под дверью кельи, жадно ловя каждое слово незнакомца, немного завидуя настоятельнице нашей, которой дозволено было беседовать с мужчинами.

— Вы в Обители, сударь, — говорила сестра София его кротким и ласковым голосом.

— Беды позади, вы в безопасности… — Как я очутился здесь, сестра? — спросил он хрипло и закашлялся.

— Вы постучали к нам под утро третьего дня.

— Караван, — выдохнул он.

— Они… мои спутники… живы?

— Мне сего не ведомо, — отозвалась сестра София, и голос ее был исполнен жалости.

— Но Господь хранит детей своих… — Но не рабов своих, ведь так?!

От неожиданности мы отпрянули от двери. Этот голос, столь быстро окрепший в своей новорожденной злобе, испугал нас. Мы вознесли молитвы Святой Деве, дабы очистила она душу незнакомца от гнева и даровала ему смирение.

— Не нужно сердиться, — увещевала его тем временем настоятельница.

— Простите меня, сестра, но в караване были моя супруга и дети… — Господь сохранит их, вашими молитвами… — Господь не уберег их от разбойников, да и не послушает ни чьих молитв. Ему безразличны чужие просьбы и чужие беды… — Его сын кровью своей очистил мир от скверны… — Тогда может быть молитвы его невест будут услышаны, — с явной иронией вывернул ее мысль незнакомец.

Видимо, нашей настоятельнице стало не по себе, и она решила сменить тему разговора:

— Скоро придет почтовый дилижанс. Мы можем отправить письмо в Город и узнать о судьбе вашей супруги и детей. Как вас зовут?

— Я… я не помню, — выдохнул незнакомец.

Минуту спустя настоятельница вышла из кельи, окинула нас строгим взглядом, но ничего не сказала, лишь горько вздохнула, и от этого нам стало нестерпимо стыдно. Не глядя друг на друга, мы разошлись кто куда и занялись скучной, монотонной, но необходимой работой в Обители. Но привычная работа не спорилась у нас как раньше. В конце концов мы начали перешептываться, строить догадки и те, кто работал в саду, невольно поглядывал на окно кельи.

Сестра Маргарита прекратила пропалывать грядку, коей мы с ней занимались, и, не отрывая затуманенного взора от окна кельи, шепнула мне:

— А он красивый, не правда ли?

Я нахмурилась. Признаться, я не разглядывала незнакомца, сочтя подобное поведение греховным, а уж сестре Маргарите, совсем недавно ставшей послушницей, и вовсе не подобало даже издали смотреть на него. Особенно, коли вспомнить, что в Обитель ее отдали родители замаливать смертный грех — прелюбодеяние… — Не будь такой ханжой! — воскликнула моя неразумная сестра во Христе.

— Ты ведь тоже не могла не заметить. Он высок, статен… Напоминает моего кузена… — Окстись! — сурово оборвала ее я.

— Лучше помолилась.

— Не гневайся, сестра Мария, — насмешливо перебила она меня.

— Сама помолись за меня, кому больше хочется. Ибо грехи мои тебе куда более ведомы, нежели мне самой.

С этими словами она ушла. На душе стало тоскливо. Совсем недавно я даже радовалась, что в нашу Обитель пришло нечто новое, а теперь… я просто не узнаю сестер своих! Почувствовав, что вот-вот расплачусь, я пошла в Часовню и до вечера истово молилась. Но лики Святых, прежде исцелявшие меня своей одухотворенностью, казались едва ли не безобразными. И почудилось еще, будто наблюдают за мной чьи-то любопытные и злые глаза… Совершенно подавленная я пошла на ежевечернюю исповедь. Я поведала настоятельнице о тяжести на сердце, о тревоге своей за сестру Маргариту, о своих опасениях о том, кто на самом деле наш незнакомец. К тому времени мне уже казалось, что он коварный демон, заключенный в человеческую слабую плоть, и пришел он лишь для того, чтобы разрушить нашу Обитель. Правда, сама не знаю почему, я ни словом не обмолвилась о своих чувствах в Часовне…