Над поросшим золотистой пшеницей полем поднимается слепящее летнее солнце и двигается к центру, к самой вершине небосклона с тем, чтобы видеть все до единой тени внизу, чтобы смести их с лица земли своим янтарным пламенем. Пшеничное поле, раскинувшееся, кажется, от горизонта до горизонта, млеет под океанами лучей, падающих с небес.
Добавить в моё избранное
7 мин, 16 сек 1133
Она идёт босиком по колючей земле, подставляя лицо и обнажённые плечи тёплому ветру, который приносит запах трав. Колосья царапают её загорелую кожу, травинки застревают в выцветших на солнце волосах. Она не торопится, зная, что не опоздает. Солнце отмеряет свой путь по небесному меридиану сообразно её шагам, словно это её босые ноги заставляют вращаться небосвод. Она идёт простоволосая, но обжигающие лучи бессильно соскальзывают по её пепельным локонам, отдаваясь солнечными зайчиками, и, нарисовав незримую дугу, падают без всплеска в колышущееся вокруг море золотистого света.
Шаг за шагом отмеряет она среди шуршащих стеблей, шаг за шагом светило приближается к зениту. Наконец, словно часовая стрелка, со щелчком вставшая в позицию под цифрой двенадцать, солнце останавливается в высшей точке. И тогда она начинает танцевать.
Пируэт, прыжок, поворот. Пепельные искры на стремительном солнцевороте волос, выбившихся из-под венка. Она танцует, позабыв обо всём, её тело, успевая за ветром, вьётся среди стеблей пшеницы, не тревожа их. Солнечные лучи вытравляют из сознания все ненужные мысли, все до единой, чтобы осталось лишь бесконечное пшеничное поле и воздух над ним, густой, янтарный воздух, полный тепла и запаха пшеницы. Она кружится в своём танце, словно пожар, словно всполох пламени, гибкая, как огонь, жаркая, как огонь, почти нематериальная. Ей нет нужды следить за тем, куда ступают ноги, нет необходимости держать равновесие, потому что сам свет, воплотившийся вокруг, поддерживает её и подсказывает движения. Она танцует так, будто родилась на этом поле, в полдень, и не знает ничего, кроме танца.
Она не одна на поле. Если приглядеться, если смотреть долго, не позволяя сознанию отмахиваться от реальности привычными образами колышущейся пшеницы и волнующихся струй горячего воздуха, то можно заметить, как из этих будто бы случайных движений складываются фрагментами головоломки силуэты. Они танцуют вместе с ней, и их босые ноги ступают в такт её ногам, на их головах такие же, как у неё, венки из живых цветов, и они, взявшись за руки, кружатся в стремительном хороводе вокруг неё. Они её лучшие, её единственные подруги, и только им и ей ведомо, что это значит — отдаться на волю солнца посреди пшеничного поля, танцевать в самый полдень в горячих языках солнечного пламени, вдыхать аромат этого невыразимого блаженства, зачёрпывать ладонью глоток эликсира экстаза, золотистого, с лазурной пенкой небес сверху.
Они всё танцуют, и она то вливается в их хоровод, становясь неотличимой от них, то снова выпадает в центр круга и задаёт ритм. Они танцуют, кажется, целую вечность, и их платья белыми платками мелькают в пшенице, издалека представляясь лишь случайными искрами в восходящих потоках нагретого воздуха.
Однако как бы не была велика страсть их танца, какое бы зарево не пылало в их смеющихся глазах, они не могут воспротивиться неодолимой силе, сталкивающей солнце с вершины неба. Оно покидает апогей и начинает свой медлительный путь к противоположному краю горизонта. В тот же миг полуденные танцовщицы останавливаются, замирают на мгновение, и ныряют в ждущие золотые волны, и тогда колосья смыкаются над их головами. Она остаётся одна на поле, и хотя солнце, казалось бы, светит всё так же, полдень уже миновал. Она идёт прочь, но уже нет в её шагах той воздушности, что сопровождала её на пути сюда, и посеревшие волосы прилипают к вспотевшей смуглой коже. Она, как всегда после окончания танца, чувствует слабость. С трудом переставляя ставшие тяжёлыми ноги, она идёт домой, и увядшие на солнце цветы в её венке уже не благоухают.
Её ждут дома. Дедушка как всегда заботлив, он ворчливо говорит, что она стала худой, как спичка, он смахивает твёрдой шершавой ладонью холодный пот с её побледневшего лба, он усаживает её за стол и приносит ей кружку колодезной воды. В его поведении нельзя уличить фальши, но она знает, что безразлична ему. Для него по большому счёту всё уже безразлично. Он похож на игрока, который давно сдал все свои карты и теперь ждёт завершения неприлично затянувшейся игры. Она не помнит, сколько ему лет, может, восемьдесят, а может, и сто. Все его знакомые, все друзья умерли целую жизнь назад, а он остался. Смерть, кажется, забыла о нём, и старость не сделала его калекой, не лишила его зрения, не лишила рассудка, и лишь время подкосило его сознание, наделив безразличием. Неподдавшееся старению тело стократ состарило его душу.
В его доме коротает она ночи. Он никогда ни о чём не спрашивает её, не лезет в душу, и она благодарна ему за это, хотя знает, что ему просто неинтересно. Дедушка в молодости очень любил читать — целая библиотека хранится в его комнате, и по сей день, сидя в кресле на крыльце, он перечитывает знакомые до последней буквы книги, потому что они напоминают ему о старых временах.
Шаг за шагом отмеряет она среди шуршащих стеблей, шаг за шагом светило приближается к зениту. Наконец, словно часовая стрелка, со щелчком вставшая в позицию под цифрой двенадцать, солнце останавливается в высшей точке. И тогда она начинает танцевать.
Пируэт, прыжок, поворот. Пепельные искры на стремительном солнцевороте волос, выбившихся из-под венка. Она танцует, позабыв обо всём, её тело, успевая за ветром, вьётся среди стеблей пшеницы, не тревожа их. Солнечные лучи вытравляют из сознания все ненужные мысли, все до единой, чтобы осталось лишь бесконечное пшеничное поле и воздух над ним, густой, янтарный воздух, полный тепла и запаха пшеницы. Она кружится в своём танце, словно пожар, словно всполох пламени, гибкая, как огонь, жаркая, как огонь, почти нематериальная. Ей нет нужды следить за тем, куда ступают ноги, нет необходимости держать равновесие, потому что сам свет, воплотившийся вокруг, поддерживает её и подсказывает движения. Она танцует так, будто родилась на этом поле, в полдень, и не знает ничего, кроме танца.
Она не одна на поле. Если приглядеться, если смотреть долго, не позволяя сознанию отмахиваться от реальности привычными образами колышущейся пшеницы и волнующихся струй горячего воздуха, то можно заметить, как из этих будто бы случайных движений складываются фрагментами головоломки силуэты. Они танцуют вместе с ней, и их босые ноги ступают в такт её ногам, на их головах такие же, как у неё, венки из живых цветов, и они, взявшись за руки, кружатся в стремительном хороводе вокруг неё. Они её лучшие, её единственные подруги, и только им и ей ведомо, что это значит — отдаться на волю солнца посреди пшеничного поля, танцевать в самый полдень в горячих языках солнечного пламени, вдыхать аромат этого невыразимого блаженства, зачёрпывать ладонью глоток эликсира экстаза, золотистого, с лазурной пенкой небес сверху.
Они всё танцуют, и она то вливается в их хоровод, становясь неотличимой от них, то снова выпадает в центр круга и задаёт ритм. Они танцуют, кажется, целую вечность, и их платья белыми платками мелькают в пшенице, издалека представляясь лишь случайными искрами в восходящих потоках нагретого воздуха.
Однако как бы не была велика страсть их танца, какое бы зарево не пылало в их смеющихся глазах, они не могут воспротивиться неодолимой силе, сталкивающей солнце с вершины неба. Оно покидает апогей и начинает свой медлительный путь к противоположному краю горизонта. В тот же миг полуденные танцовщицы останавливаются, замирают на мгновение, и ныряют в ждущие золотые волны, и тогда колосья смыкаются над их головами. Она остаётся одна на поле, и хотя солнце, казалось бы, светит всё так же, полдень уже миновал. Она идёт прочь, но уже нет в её шагах той воздушности, что сопровождала её на пути сюда, и посеревшие волосы прилипают к вспотевшей смуглой коже. Она, как всегда после окончания танца, чувствует слабость. С трудом переставляя ставшие тяжёлыми ноги, она идёт домой, и увядшие на солнце цветы в её венке уже не благоухают.
Её ждут дома. Дедушка как всегда заботлив, он ворчливо говорит, что она стала худой, как спичка, он смахивает твёрдой шершавой ладонью холодный пот с её побледневшего лба, он усаживает её за стол и приносит ей кружку колодезной воды. В его поведении нельзя уличить фальши, но она знает, что безразлична ему. Для него по большому счёту всё уже безразлично. Он похож на игрока, который давно сдал все свои карты и теперь ждёт завершения неприлично затянувшейся игры. Она не помнит, сколько ему лет, может, восемьдесят, а может, и сто. Все его знакомые, все друзья умерли целую жизнь назад, а он остался. Смерть, кажется, забыла о нём, и старость не сделала его калекой, не лишила его зрения, не лишила рассудка, и лишь время подкосило его сознание, наделив безразличием. Неподдавшееся старению тело стократ состарило его душу.
В его доме коротает она ночи. Он никогда ни о чём не спрашивает её, не лезет в душу, и она благодарна ему за это, хотя знает, что ему просто неинтересно. Дедушка в молодости очень любил читать — целая библиотека хранится в его комнате, и по сей день, сидя в кресле на крыльце, он перечитывает знакомые до последней буквы книги, потому что они напоминают ему о старых временах.
Страница 1 из 2
