Над поросшим золотистой пшеницей полем поднимается слепящее летнее солнце и двигается к центру, к самой вершине небосклона с тем, чтобы видеть все до единой тени внизу, чтобы смести их с лица земли своим янтарным пламенем. Пшеничное поле, раскинувшееся, кажется, от горизонта до горизонта, млеет под океанами лучей, падающих с небес.
Добавить в моё избранное
7 мин, 16 сек 1134
Раз или два она пыталась последовать его примеру и при свече пробегала глазами выцветшие строки, но не могла извлечь из них того, что извлекал он, потому что для неё книги были мёртвыми, высохшими, как осенние листья, и она, как бы ни старалась, не могла уловить ни малейшего отголоска того золотистого блаженства, которое дарило ей пшеничное поле.
Пережить ночь — вот всё, что ей нужно. Забыться под хрупким, неустойчивым покрывалом сна без снов, чтобы дождаться момента, когда солнце снова взойдёт над пшеницей. Она не любила ночь, но никогда не страшилась её. Ей было известно, что люди боятся темноты, под которой по ночам скрывается мир. Она значала, что им страшно встретить неупокоенные души мертвецов, блуждающие во тьме. Знала, что им представляется, будто мёртвые, уставшие от могильного холода, бродят по полям и ищут живых, чтобы поделиться с ними частичкой своей ледяной тоски. Знала, что все эти люди ошибаются. Не было и не могло быть никого по ночам на пшеничном поле. Все люди, думала она, боятся того, что ждёт их после жизни, боятся этого чёрного, безмолвного, недвижного, холодного, как лёд, небытия. Её дедушка с подточенной временем душой тоже верил в небытие, но не боялся, потому что ему было всё равно. Но она-то знала правду. Знала, что души умерших не должны вечно покоится в темноте и холоде. Знала, что некоторые из них могут выбрать для себя другое посмертие. Знала, что когда солнце достигает зенита, души мёртвых выныривают из стеблей пшеницы, чтобы танцевать, как живые, под лучами солнца, в горячем и густом, как мёд, воздухе, и так день за днём, день за днём в золотом сиянии вместо чёрной тьмы, в непрекращающемся, вечном хороводе, наполненном ароматом цветов и трав, в калейдоскопе колосьев и небес. И тогда она выходила на пшеничное поле, чтобы танцевать вместе с ними, чтобы скрасить их бескрайнее, как небо, одиночество. Ночь всегда кончалась, ночь была мимолётной, ничтожно короткой по сравнению с полуденным мгновением, которое в вихре танца растягивалось в вечность.
Так было всегда. Она не замечала смены дней календаря. Она забыла, что было до этого лета, ей казалось, что предыдущих лет не было, что жизнь, как и весь мир, началась в июне. Каждый день, каждый полдень стал для неё жизнью.
Девяносто девять раз солнце занимает неизменную позицию в центре небес, а на сотый раз в установившемся порядке вещей происходит сбой. Она снова идёт к кромке пшеничного поля и сразу чувствует перемены. Ловко переставляя тонкие загорелые руки, она забирается на дерево, чтобы лучше видеть, и с вершины картина декаданса открывается ей.
Люди с косами в руках, с орудиями труда, с оружиями убийства, убирают пшеницу. Сталь в их ладонях безразлична, ей важно лишь быть острой и исправно срезать то, на что её направляют. Сами люди не злы, не равнодушны даже. Просто им невдомёк, что они делают что-то не так, им мнится, будто их простая крестьянская работа лишена и тени жестокости. Ряд за рядом падает скошенная пшеница, ряд за рядом ложатся на землю колосья. Она наблюдает за ними, невидимая среди густых ветвей, и молчит, только плачет бессильно и беззвучно.
Она не замечает, как солнце замирает в зените и обрушивается вниз — это уже не имеет значения. Люди на поле сосредоточенно работают до темноты, они умеют делать свою работу, а некоторые из них, наверное, даже любят её. Когда последний из них покидает поверженное пшеничное королевство, она неслышно спускается с дерева и бредёт в сгущающейся закатной темноте. Поле молчаливо, потому что на нём больше нет никого, кто может петь и танцевать под солнцем. Когда её ноги начинают подкашиваться от усталости, она ложится на землю и закрывает глаза. Вмиг остывшая земля дышит холодом, и холод этот проникает сквозь тонкое платье прямо в её тело, начинает течь по жилам вместо крови. Она лежит, неподвижная, немая, в середине чёрного небытия.
А потом восходит солнце, растапливая лёд ночи. Она пробуждается от летаргического сна, ощущая кожей янтарное тепло, снова чувствуя запах трав и цветов, а вокруг, от горизонта до горизонта, и далеко за горизонт простирается пшеничное поле. Солнце уже в зените, и она знает, что теперь оно пребудет там действительно вечно, что полдень никогда не минует. Тогда она встаёт, кивает своим полуденным подругам, что уже стоят вокруг, и начинает танцевать. Её рукам уже не нужно успевать за ветром, потому что они и есть ветер, и волосы больше не отражают солнечные лучи, потому что стали солнцем. Без усталости, без тяжести, без памяти, без конца танцует она в полдень в середине пшеничного поля.
Пережить ночь — вот всё, что ей нужно. Забыться под хрупким, неустойчивым покрывалом сна без снов, чтобы дождаться момента, когда солнце снова взойдёт над пшеницей. Она не любила ночь, но никогда не страшилась её. Ей было известно, что люди боятся темноты, под которой по ночам скрывается мир. Она значала, что им страшно встретить неупокоенные души мертвецов, блуждающие во тьме. Знала, что им представляется, будто мёртвые, уставшие от могильного холода, бродят по полям и ищут живых, чтобы поделиться с ними частичкой своей ледяной тоски. Знала, что все эти люди ошибаются. Не было и не могло быть никого по ночам на пшеничном поле. Все люди, думала она, боятся того, что ждёт их после жизни, боятся этого чёрного, безмолвного, недвижного, холодного, как лёд, небытия. Её дедушка с подточенной временем душой тоже верил в небытие, но не боялся, потому что ему было всё равно. Но она-то знала правду. Знала, что души умерших не должны вечно покоится в темноте и холоде. Знала, что некоторые из них могут выбрать для себя другое посмертие. Знала, что когда солнце достигает зенита, души мёртвых выныривают из стеблей пшеницы, чтобы танцевать, как живые, под лучами солнца, в горячем и густом, как мёд, воздухе, и так день за днём, день за днём в золотом сиянии вместо чёрной тьмы, в непрекращающемся, вечном хороводе, наполненном ароматом цветов и трав, в калейдоскопе колосьев и небес. И тогда она выходила на пшеничное поле, чтобы танцевать вместе с ними, чтобы скрасить их бескрайнее, как небо, одиночество. Ночь всегда кончалась, ночь была мимолётной, ничтожно короткой по сравнению с полуденным мгновением, которое в вихре танца растягивалось в вечность.
Так было всегда. Она не замечала смены дней календаря. Она забыла, что было до этого лета, ей казалось, что предыдущих лет не было, что жизнь, как и весь мир, началась в июне. Каждый день, каждый полдень стал для неё жизнью.
Девяносто девять раз солнце занимает неизменную позицию в центре небес, а на сотый раз в установившемся порядке вещей происходит сбой. Она снова идёт к кромке пшеничного поля и сразу чувствует перемены. Ловко переставляя тонкие загорелые руки, она забирается на дерево, чтобы лучше видеть, и с вершины картина декаданса открывается ей.
Люди с косами в руках, с орудиями труда, с оружиями убийства, убирают пшеницу. Сталь в их ладонях безразлична, ей важно лишь быть острой и исправно срезать то, на что её направляют. Сами люди не злы, не равнодушны даже. Просто им невдомёк, что они делают что-то не так, им мнится, будто их простая крестьянская работа лишена и тени жестокости. Ряд за рядом падает скошенная пшеница, ряд за рядом ложатся на землю колосья. Она наблюдает за ними, невидимая среди густых ветвей, и молчит, только плачет бессильно и беззвучно.
Она не замечает, как солнце замирает в зените и обрушивается вниз — это уже не имеет значения. Люди на поле сосредоточенно работают до темноты, они умеют делать свою работу, а некоторые из них, наверное, даже любят её. Когда последний из них покидает поверженное пшеничное королевство, она неслышно спускается с дерева и бредёт в сгущающейся закатной темноте. Поле молчаливо, потому что на нём больше нет никого, кто может петь и танцевать под солнцем. Когда её ноги начинают подкашиваться от усталости, она ложится на землю и закрывает глаза. Вмиг остывшая земля дышит холодом, и холод этот проникает сквозь тонкое платье прямо в её тело, начинает течь по жилам вместо крови. Она лежит, неподвижная, немая, в середине чёрного небытия.
А потом восходит солнце, растапливая лёд ночи. Она пробуждается от летаргического сна, ощущая кожей янтарное тепло, снова чувствуя запах трав и цветов, а вокруг, от горизонта до горизонта, и далеко за горизонт простирается пшеничное поле. Солнце уже в зените, и она знает, что теперь оно пребудет там действительно вечно, что полдень никогда не минует. Тогда она встаёт, кивает своим полуденным подругам, что уже стоят вокруг, и начинает танцевать. Её рукам уже не нужно успевать за ветром, потому что они и есть ветер, и волосы больше не отражают солнечные лучи, потому что стали солнцем. Без усталости, без тяжести, без памяти, без конца танцует она в полдень в середине пшеничного поля.
Страница 2 из 2
