Было начало октября, когда и в нашу деревню проникла коварная «испанка», легочной чумой ее тогда называли. Мне десятый год пошел, как стал я вторым в семье, кто ею заболел. Первым был отец, он подцепил подлую заразу в самой Москве, когда туда на ярмарку ездил на неделю. Помер он, мы с матерью хоронили его одни: никто не хотел ни могилу рыть, ни гроб нести. А как заметила она и у меня жар, так отправила одного в соседнюю деревню к тетке Полине, родственнице своей дальней, чтоб младших братика с сестренкой уберечь.
Добавить в моё избранное
9 мин, 34 сек 12887
Тетка была красивой, статной, с каштановыми волосами, черными глазами и белоснежной кожей. За ней мужики табуном ходили, но тетка Полина жила одна в родительском доме, сама вела хозяйство, растила курей и свиней. Еще слыла она травницей, от матери дар достался, та тоже славилась умением отвары нужные варить, да померла молодой, в родах, сразу, как теткой Полиной разрешилась. Тетку мою уважали и побаивались, частенько к ней захаживали, в глаза елей лили, а за спиной ведьмой и развратницей называли.
Как дошел до тетки — не помню. Помню только, что зашел за калитку и тут же упал, чьи-то руки бережно подхватили меня, занесли в дом. Потом раздели догола, обернули в овчину, напоили чем-то очень кислым и уложили на печь. Рассказывали после, что у меня кровь шла горлом, тетка ее в краюху хлеба собирала и свиньям скармливала. Свиньи дохли, их тоже поражала эта зараза, а мне становилось лучше. Во всех окрестных деревнях тогда свиньи передохли, а народу — почти ж-то никого.
И вот я открыл глаза однажды утром и понял, что очень хочу есть. Тетка Полина тут же сытно накормила меня, дала опять какой-то отвар, на этот раз вкусный, с мятою. Меня сморило и я снова залез на печку. Проснулся, когда уже стемнело. Я оглянулся: тетки нигде не было видно. Стало немного жутковато и я решил не слезать с печки, даже старался ворочиться поменьше. Уснуть не получалось, в животе урчало. В конце концов голод взял верх над страхом, и я уже почти было приготовился слезть и поискать чего съестного, как услыхал, что открылась дверь и вошла тетка. Чутье подсказало мне не высовываться, и я замер.
Тетка зажгла керосиновую лампу, темнота расступилась и попряталась по углам маленькой курной избы с единственной комнатой, и я смог разглядеть, что тетка поставила на стол большой глиняный горшок, доверху наполненный землей. Потом она полезла в свой сундук, достала небольшой белый лоскуток ткани и деревянную фигурку человечка, обернула лоскутом фигурку и закопала ее в горшок, после высыпала всю землю от порога до стола, так, что получилось навроде тропки. Фигурку же тетка положила на стол.
Со двора раздались шаркающие шаги. От всего этого волосы у меня встали дыбом, сердце бешено заколотилось, но любопытство заставило меня и дальше лежать тише воды, ниже травы.
Тетка Полина же напротив, будто бы только этого и ждала. Засуетилась, зачем-то в углу неподалеку от стола поставила пустую глубокую лохань, словно кто к ней в гости мыться-париться всего лишь идет, и подумаешь, что ночь на дворе. Некто или нечто все шаркало и шаркало вокруг избы, не решаясь войти. Часы пробили полночь, шаги притихли и раздался осторожный стук в дверь. Тетка открыла, и в избу вошел мужик в просторной белой рубахе и шароварах, босой, хотя первая пороша уже была. Он неторопливо, по земляной дорожке, сделанной теткой, прошел ко столу и сел. Тетка зажгла еще одну лампу, и тогда я смог разглядеть лицо гостя — это был мой покойный батька. Выглядел он обычно, словно не помирал вовсе и не гнил в земле без малого месяц, только вот глаза были закрыты. Тут я заметил, что ворот у рубахи оторван, и понял, в какой-такой лоскуток тетка фигурку обернула. Страх мой немного отступил, откуда-то взялась уверенность, что отец мой родной зла не сделает, будь он хоть трижды мертвяком.
— Ну? — батька и при жизни был немногословен. Он взял в руку деревянную фигурку и одним махом проглотил, после чего открыл глаза и посмотрел на тетку Полину. Тетка же явно собиралась с мыслями, подошла к единственному в избе окну, вздохнула тяжело и начала.
— Прости меня, Василий, что душу твою поймала и ею заманила тебя к себе, землицей с могилы твоей дорожку проложила. Нужен ты мне, Васька, сил нет больше терпеть, ой, нужен… Батька медленно кивнул, мол, выкладывай, баба, все как есть.
— Расскажу тебе, никому больше не могу… Проклята я, Васенька, страшно проклята. Я тогда первенца своего родила, да колотье у него началось, ему только-только месяц исполнился, не ел и не спал, плакал все время, я волосы на себе рвала, кричала, что угодно отдам, лишь бы смочь помочь ему, сыночку моему. Тут-то она и пришла, ведьма эта. Ночью пришла, когда все спали, только я, обезумевшая, полуживого младенца качала.
Подошла и говорит:
— Дам тебе дар, вылечишь своего, другим сможешь помогать, а за это я хочу, чтоб родила ты мне после ребенка с душою, какую дам. Не могу я сама, в том мое проклятье. Но ты не от человека должна родить, мне особый ребеночек нужен.
И тут вошел покойный братик муженька моего, деревом его с месяц как придавило, когда по дрова пошел. Стоит, улыбается, голова целая, будто и не расплющило ее. Постоял немного и ушел. А ведьма и говорит дальше:
— Через год посланец мой вернется. А не выполнишь мое требование — прокляну тебя, и проклята будешь, пока от нежити не родишь.
Моргнула я, а ведьмы и след простыл.
Как дошел до тетки — не помню. Помню только, что зашел за калитку и тут же упал, чьи-то руки бережно подхватили меня, занесли в дом. Потом раздели догола, обернули в овчину, напоили чем-то очень кислым и уложили на печь. Рассказывали после, что у меня кровь шла горлом, тетка ее в краюху хлеба собирала и свиньям скармливала. Свиньи дохли, их тоже поражала эта зараза, а мне становилось лучше. Во всех окрестных деревнях тогда свиньи передохли, а народу — почти ж-то никого.
И вот я открыл глаза однажды утром и понял, что очень хочу есть. Тетка Полина тут же сытно накормила меня, дала опять какой-то отвар, на этот раз вкусный, с мятою. Меня сморило и я снова залез на печку. Проснулся, когда уже стемнело. Я оглянулся: тетки нигде не было видно. Стало немного жутковато и я решил не слезать с печки, даже старался ворочиться поменьше. Уснуть не получалось, в животе урчало. В конце концов голод взял верх над страхом, и я уже почти было приготовился слезть и поискать чего съестного, как услыхал, что открылась дверь и вошла тетка. Чутье подсказало мне не высовываться, и я замер.
Тетка зажгла керосиновую лампу, темнота расступилась и попряталась по углам маленькой курной избы с единственной комнатой, и я смог разглядеть, что тетка поставила на стол большой глиняный горшок, доверху наполненный землей. Потом она полезла в свой сундук, достала небольшой белый лоскуток ткани и деревянную фигурку человечка, обернула лоскутом фигурку и закопала ее в горшок, после высыпала всю землю от порога до стола, так, что получилось навроде тропки. Фигурку же тетка положила на стол.
Со двора раздались шаркающие шаги. От всего этого волосы у меня встали дыбом, сердце бешено заколотилось, но любопытство заставило меня и дальше лежать тише воды, ниже травы.
Тетка Полина же напротив, будто бы только этого и ждала. Засуетилась, зачем-то в углу неподалеку от стола поставила пустую глубокую лохань, словно кто к ней в гости мыться-париться всего лишь идет, и подумаешь, что ночь на дворе. Некто или нечто все шаркало и шаркало вокруг избы, не решаясь войти. Часы пробили полночь, шаги притихли и раздался осторожный стук в дверь. Тетка открыла, и в избу вошел мужик в просторной белой рубахе и шароварах, босой, хотя первая пороша уже была. Он неторопливо, по земляной дорожке, сделанной теткой, прошел ко столу и сел. Тетка зажгла еще одну лампу, и тогда я смог разглядеть лицо гостя — это был мой покойный батька. Выглядел он обычно, словно не помирал вовсе и не гнил в земле без малого месяц, только вот глаза были закрыты. Тут я заметил, что ворот у рубахи оторван, и понял, в какой-такой лоскуток тетка фигурку обернула. Страх мой немного отступил, откуда-то взялась уверенность, что отец мой родной зла не сделает, будь он хоть трижды мертвяком.
— Ну? — батька и при жизни был немногословен. Он взял в руку деревянную фигурку и одним махом проглотил, после чего открыл глаза и посмотрел на тетку Полину. Тетка же явно собиралась с мыслями, подошла к единственному в избе окну, вздохнула тяжело и начала.
— Прости меня, Василий, что душу твою поймала и ею заманила тебя к себе, землицей с могилы твоей дорожку проложила. Нужен ты мне, Васька, сил нет больше терпеть, ой, нужен… Батька медленно кивнул, мол, выкладывай, баба, все как есть.
— Расскажу тебе, никому больше не могу… Проклята я, Васенька, страшно проклята. Я тогда первенца своего родила, да колотье у него началось, ему только-только месяц исполнился, не ел и не спал, плакал все время, я волосы на себе рвала, кричала, что угодно отдам, лишь бы смочь помочь ему, сыночку моему. Тут-то она и пришла, ведьма эта. Ночью пришла, когда все спали, только я, обезумевшая, полуживого младенца качала.
Подошла и говорит:
— Дам тебе дар, вылечишь своего, другим сможешь помогать, а за это я хочу, чтоб родила ты мне после ребенка с душою, какую дам. Не могу я сама, в том мое проклятье. Но ты не от человека должна родить, мне особый ребеночек нужен.
И тут вошел покойный братик муженька моего, деревом его с месяц как придавило, когда по дрова пошел. Стоит, улыбается, голова целая, будто и не расплющило ее. Постоял немного и ушел. А ведьма и говорит дальше:
— Через год посланец мой вернется. А не выполнишь мое требование — прокляну тебя, и проклята будешь, пока от нежити не родишь.
Моргнула я, а ведьмы и след простыл.
Страница 1 из 3
