Было начало октября, когда и в нашу деревню проникла коварная «испанка», легочной чумой ее тогда называли. Мне десятый год пошел, как стал я вторым в семье, кто ею заболел. Первым был отец, он подцепил подлую заразу в самой Москве, когда туда на ярмарку ездил на неделю. Помер он, мы с матерью хоронили его одни: никто не хотел ни могилу рыть, ни гроб нести. А как заметила она и у меня жар, так отправила одного в соседнюю деревню к тетке Полине, родственнице своей дальней, чтоб младших братика с сестренкой уберечь.
Добавить в моё избранное
9 мин, 34 сек 12888
Ощутила, что знания тайные теперь доступны мне, прямо с дитем на руках побежала ночью в лес, насобирала, чего надобно, отвар сварила, напоила младенца. Выходила ребятеночка, для других стала отвары делать, и было это все без малого три столетия назад. Ровно через год, в ночь, такую же, как и эта, вернулся ко мне брательник мужьев, да только струсила я, наговорами его обратно в могилу свела, хоть знала, что теперь еще хуже только будет. А ведьма и явилась снова ко мне.
— Не выполнила ты требование мое! Впредь душа твоя покоя знать не будет! Сотни жизней проживешь, сама себя рожать будешь и умирать после в муках. И никому живому ты горя своего поведать не сможешь.
В тот год я снова понесла, разрешилась девочкой, а сама отошла, как только доченька крик издала. Душа моя в нее вошла, и стала я сама себе матерью и ребенком, взрослой бабой в теле младенца, которая все помнит, да только и может, что орать, есть, спать да под себя ходить.
Горько было видеть, как муженек мой другую в дом привел, как порола она сыночка моего, а потом и меня почем зря. Рассказать пыталась все как есть — так немота тут же находила, только и могла, что слезы лить. Выросла я, за парня хорошего пошла, да только все повторилось: разрешилась снова девкой, померла и в дочери возродилась. Видела, как первенец мой состарился и умер, как внуки росли, правнуки. Думаешь, не пыталась бобылем жить? Пыталась, да только все равно на сносях оказывалась, хоть и ни с одним мужиком не любилась, само пузо расти начинало и все повторялось. Вот и сейчас близится время, когда я переродиться должна, но не могу я больше, не могу… Потому и позвала тебя, чтоб проклятье снять, пока сороковин не было и душу твою еще можно с телом вместе слепить.
Отец все это время сидел молча, полуприкрыв веки. Как закончила тетка свой рассказ, так поднял он глаза, повернулся и на мгновение взгляд его впился прямо в меня, хотя я был уверен, что ни одной живой душе меня не было видно с того угла избы, да только ж отец-то и не был живым уже.
— Ладно, Полина. Давай, раз уж позвала.
Тетка вздохнула, подошла к заранее подготовленной лохани, чего-то там бромормотала нараспев, и я услыхал, как вода в нем зажурчала, да разнесся по избе аромат, мне неведомый, но манящий, это после я узнал, что так пахнет море. Разделась тетка догола, искупалась в лохани, батьку подозвала и ему указала, чтоб тоже туда лез теперь. Насыпала она еще землицы из горшка от стола к лохани, чтоб отец, значит, подойти смог.
— Очиститься нам надо прежде, чтоб не было различия, что я живая, а ты нет.
Батька сделал, как было велено, а вылез, так уже была заметна его готовность приступить к спасению души тетки Полины. Теперь батька мог куда хочет ходить, не только по земле с могилы своей, нынче он и тетка были ни живыми, ни мертвыми, равными стали. Завалились они в койку, занавесочкой загородились, от лампы на занавеске заплясали тени батьки с теткой. Как закончили дело свое, батька оделся и был таков, свою работу он выполнил, пора и обратно. Только прежде чем за порог выйти, оглянулся и снова прямо мне в глаза посмотрел, прощался, наверное.
Тетка же подмела пол, сняла смятые простыни и кинула их в лохань — там сразу же чего-то снова забулькало и опять тот незнакомый горький запах защекотал нос. Неожиданно тетка Полина тихо ойкнула и схватилась за живот. Подошла к столу, присела, снова встала и вдруг упала навзничь. Я было собрался подбежать и помочь прийти в чувство тетушке, стонущей и мечущейся, как увидел, что живот ее надувается прямо на глазах. На улице снова кто-то зашуршал опавшими листьями, и в избу вошла старуха, вся в белом, с белыми же волосами и глазами. Она, как мне показалось, мерцала, того и гляди растает в воздухе. Уродливой старуха не была, даже скорее наоборот, таких я еще не видал, каких видел — все сплошь сгорбленные и с крючковатым носом, а эту хоть на балет в Москву отправляй.
— Наконец-то, заставила же ты меня ждать, наконец-то… Скоро, совсем уже скоро… Меня старуха не заметила и принялась хлопотать возле тетки: помогла ей приподняться на локти, развела ноги, достала из лохани совершенно чистые и уже даже сухие простыни, подложила их тетке под зад, подвинула лохань поближе и принялась поглаживать теткин живот. Тетка уже кричала от боли, пыталась свести ноги, но старуха крепко ее держала, устроившись прямо между ног.
— Еще нельзя, нельзя еще тужиться, дура! Дите загубишь, терпи, рожала ж уже. Так, так, вот, давай, сейчас, сейчас! Давай же!
Тетка надрывно потужилась и показалась головка младенца. Мне такое было невпервой видеть, мамка-то при мне малой разрешилась. Тетка Полина еще два или три раза напряглась и ребятенок полностью оказался в руках старухи. Та быстро отсосала ему слизь, хлопнула по попке, и дите, как и положено, надрывно заорало. Ведьма подождала немного, завязала пупок ребенку, обмыла в лохани и положила на живот матери. Тот тут же нашел титьку и громко запыхтел.
— Не выполнила ты требование мое! Впредь душа твоя покоя знать не будет! Сотни жизней проживешь, сама себя рожать будешь и умирать после в муках. И никому живому ты горя своего поведать не сможешь.
В тот год я снова понесла, разрешилась девочкой, а сама отошла, как только доченька крик издала. Душа моя в нее вошла, и стала я сама себе матерью и ребенком, взрослой бабой в теле младенца, которая все помнит, да только и может, что орать, есть, спать да под себя ходить.
Горько было видеть, как муженек мой другую в дом привел, как порола она сыночка моего, а потом и меня почем зря. Рассказать пыталась все как есть — так немота тут же находила, только и могла, что слезы лить. Выросла я, за парня хорошего пошла, да только все повторилось: разрешилась снова девкой, померла и в дочери возродилась. Видела, как первенец мой состарился и умер, как внуки росли, правнуки. Думаешь, не пыталась бобылем жить? Пыталась, да только все равно на сносях оказывалась, хоть и ни с одним мужиком не любилась, само пузо расти начинало и все повторялось. Вот и сейчас близится время, когда я переродиться должна, но не могу я больше, не могу… Потому и позвала тебя, чтоб проклятье снять, пока сороковин не было и душу твою еще можно с телом вместе слепить.
Отец все это время сидел молча, полуприкрыв веки. Как закончила тетка свой рассказ, так поднял он глаза, повернулся и на мгновение взгляд его впился прямо в меня, хотя я был уверен, что ни одной живой душе меня не было видно с того угла избы, да только ж отец-то и не был живым уже.
— Ладно, Полина. Давай, раз уж позвала.
Тетка вздохнула, подошла к заранее подготовленной лохани, чего-то там бромормотала нараспев, и я услыхал, как вода в нем зажурчала, да разнесся по избе аромат, мне неведомый, но манящий, это после я узнал, что так пахнет море. Разделась тетка догола, искупалась в лохани, батьку подозвала и ему указала, чтоб тоже туда лез теперь. Насыпала она еще землицы из горшка от стола к лохани, чтоб отец, значит, подойти смог.
— Очиститься нам надо прежде, чтоб не было различия, что я живая, а ты нет.
Батька сделал, как было велено, а вылез, так уже была заметна его готовность приступить к спасению души тетки Полины. Теперь батька мог куда хочет ходить, не только по земле с могилы своей, нынче он и тетка были ни живыми, ни мертвыми, равными стали. Завалились они в койку, занавесочкой загородились, от лампы на занавеске заплясали тени батьки с теткой. Как закончили дело свое, батька оделся и был таков, свою работу он выполнил, пора и обратно. Только прежде чем за порог выйти, оглянулся и снова прямо мне в глаза посмотрел, прощался, наверное.
Тетка же подмела пол, сняла смятые простыни и кинула их в лохань — там сразу же чего-то снова забулькало и опять тот незнакомый горький запах защекотал нос. Неожиданно тетка Полина тихо ойкнула и схватилась за живот. Подошла к столу, присела, снова встала и вдруг упала навзничь. Я было собрался подбежать и помочь прийти в чувство тетушке, стонущей и мечущейся, как увидел, что живот ее надувается прямо на глазах. На улице снова кто-то зашуршал опавшими листьями, и в избу вошла старуха, вся в белом, с белыми же волосами и глазами. Она, как мне показалось, мерцала, того и гляди растает в воздухе. Уродливой старуха не была, даже скорее наоборот, таких я еще не видал, каких видел — все сплошь сгорбленные и с крючковатым носом, а эту хоть на балет в Москву отправляй.
— Наконец-то, заставила же ты меня ждать, наконец-то… Скоро, совсем уже скоро… Меня старуха не заметила и принялась хлопотать возле тетки: помогла ей приподняться на локти, развела ноги, достала из лохани совершенно чистые и уже даже сухие простыни, подложила их тетке под зад, подвинула лохань поближе и принялась поглаживать теткин живот. Тетка уже кричала от боли, пыталась свести ноги, но старуха крепко ее держала, устроившись прямо между ног.
— Еще нельзя, нельзя еще тужиться, дура! Дите загубишь, терпи, рожала ж уже. Так, так, вот, давай, сейчас, сейчас! Давай же!
Тетка надрывно потужилась и показалась головка младенца. Мне такое было невпервой видеть, мамка-то при мне малой разрешилась. Тетка Полина еще два или три раза напряглась и ребятенок полностью оказался в руках старухи. Та быстро отсосала ему слизь, хлопнула по попке, и дите, как и положено, надрывно заорало. Ведьма подождала немного, завязала пупок ребенку, обмыла в лохани и положила на живот матери. Тот тут же нашел титьку и громко запыхтел.
Страница 2 из 3
