Трап подали в точно назначенное время, и поток пассажиров устремился на причал. Большинство прибывших были несчастными работягами, одурманенными призрачной надеждой построить счастливую новую жизнь на богатом севере. Они спускались на берег и останавливались, сбиваясь плотной серой толпой, словно пришибленные красками, звуками, самой атмосферой чужого города.
Добавить в моё избранное
7 мин, 27 сек 10724
Истина витала где-то совсем близко, слегка касаясь его сознания, дразнила, пугала, но не давалась.
Он вздохнул, потом занес руку со шкатулкой над водой и медленно разжал пальцы.
Все. Теперь у него остались только воспоминания.
Решиться на такое было непросто… Истомившись в ожидании прибытия, Жоао отодвинул чашку с остатками дрянного корабельного кофе и достал свой саквояж. На кровать упали смена белья, пачка батистовых платков и пара галстуков, дорожный несессер, коробка сигар и, наконец, небольшая резная шкатулка из кости, чьей точно Жоао никогда не знал.
Он долго держал шкатулку в руках, потом раскрыл и высыпал на стол содержимое: сувениры, подарки, всякие мелочи. Люди. Близкие, далекие, ушедшие… Почему, ну почему все это происходит именно с ним?!
Вот нательный крестик — подарок Марианны: серебро жжет пальцы. Или это не серебро, а чувство утраты?
Марианну похоронили в закрытом гробу, и он даже не смог проститься. Ему запретили: ни его родители, ни ее не желали, чтобы они были вместе, даже страшная гибель девушки не могла их примирить. Но он все равно пришел, стоял у могилы… «Скажи мне, Жоазинью, что мы всегда будем вместе» — «Всегда, Марианна» — «Твой отец в жизни нам этого не позволит» — «Тогда мы сбежим» — «Ты сделаешь это для меня? — смех, бархатный и мягкий… как же он любил, когда она смеялась! — не верю!». Тонкий запах розы едва коснулся лица и пропал.
— Зря ты не верила мне Марианна, зря… вот видишь, теперь я бегу один.
Трубка. Старая, потемневшая от времени, с небольшой щербиной сбоку, она густо пахла дорогим табаком и чуть заметно — сладкими фруктами… Луиш любил ее, говорил, что от деда досталась. Лучший друг с детства, друг, на которого можно было положиться. Однажды именно он, Жоао, затеял драку с портовым отребьем, а в результате Луишу сломали нос… А потом, когда Луиш заигрался в политику, Жоао впервые воспользовался деньгами и влиянием де Силва. Отец сначала взбесился, потом испугался и выслал сына в Европу от греха подальше. Уже в Париже Жоао узнал: трагедия случилась накануне его отъезда… как трубка попала в шкатулку, до сих пор оставалось для него тайной.
Медальон, ножной браслет, шейный платок, шахматный король из нефрита… все эти вещи принадлежали людям, погибшим внезапно и страшно. Некоторых он помнил, словно видел только вчера, некоторых успел забыть. Единственное, что он знал наверняка — это то, что все они были связаны. Связаны между собой и странным образом — с ним. Если не жизнью своей, то смертью — точно. Он хотел понять, как. Хотел вспомнить… Мужской перстень, изящная девичья сережка, очки в тонкой золотой оправе… нет, все это не то, что он искал, не то, что ему поможет.
Глаз внезапно зацепился за одну вещичку — тонкую шпильку с жемчужной головкой. Алисья, маленькая сестренка: ангельское личико, белое платье первого причастия, золотистые локоны уложенные в сложную прическу и десяток вот таких жемчужных шпилек. Страшные раны припудрены и прикрыты легким шелком… Жоао помнил, как плакала мама… тихо, беззвучно, только слезы катились по бледным щекам. И все прижимала его, восьмилетнего мальчишку, к себе, словно хотела защитить, словно боялась, что кто-то и его отнимет.
А потом вспомнился крик… тонкий, отчаянный крик ребенка. Алисья!
Жоао зажал ужи и упал на кровать, пытаясь зарыться головой в подушку:
— Не надо, Алисинья… я прошу… не надо!
А Алисья все кричит и кричит… … пока темная морщинистая рука не затыкает ей рот. Роберта… Старая ведьма Роберта открывает резную костяную шкатулку, что-то глухо нашептывая. В нос бьет запах какао, тяжелый, плотный и сладкий.
«Будь умницей, Жоазинью, выпей это — тонкая расписная чашка в старушечьих пальцах клубится паром, черные глаза улыбаются ласково и страшно, — и с твоей маленькой сестренкой ничего не случится. Ну же, мой милый! Только не смей рассказывать родителям, если не хочешь беды! Они и сами все узнают… Когда твой отец поймет, передай ему пожелания долгой жизни от старой Роберты Лопеш. Долгой, долгой жизни, Жоазинью, пусть знает и помнит. Пусть вспомнит моих мальчиков, Франсишко, Раула и Антонио»… Сладкая тягучая жижа льется в рот, заполняет горло, туманит голову… Алисинья больше не кричит, только тихонечко всхлипывает в уголке комнаты, а Роберта все повторяет и повторяет: «Франсишко, Раул и Антонио, пусть Томазо де Силва помнит»… Чужой порт, чужой город, чужие небо и запахи… Идиотка Катарина что-то лепечет и хватает его за руку, господин Соуза сажает дочерей в автомобиль и машет рукой, а это что? Полиция?
«Серия зверских убийств в Рио.. за последние три месяца восемь человек стали жертвами»… Заголовки газет не кричат — вопят в истерике. Почему-то от них пахнет… тяжело и тягуче пахнет какао. Как кровь старухи Роберты… Жоао видит ночь, чувствует прохладную росистую траву под ногами, втягивает ноздрями свежий прозрачный ветер, полный радостного молодого дурмана.
Он вздохнул, потом занес руку со шкатулкой над водой и медленно разжал пальцы.
Все. Теперь у него остались только воспоминания.
Решиться на такое было непросто… Истомившись в ожидании прибытия, Жоао отодвинул чашку с остатками дрянного корабельного кофе и достал свой саквояж. На кровать упали смена белья, пачка батистовых платков и пара галстуков, дорожный несессер, коробка сигар и, наконец, небольшая резная шкатулка из кости, чьей точно Жоао никогда не знал.
Он долго держал шкатулку в руках, потом раскрыл и высыпал на стол содержимое: сувениры, подарки, всякие мелочи. Люди. Близкие, далекие, ушедшие… Почему, ну почему все это происходит именно с ним?!
Вот нательный крестик — подарок Марианны: серебро жжет пальцы. Или это не серебро, а чувство утраты?
Марианну похоронили в закрытом гробу, и он даже не смог проститься. Ему запретили: ни его родители, ни ее не желали, чтобы они были вместе, даже страшная гибель девушки не могла их примирить. Но он все равно пришел, стоял у могилы… «Скажи мне, Жоазинью, что мы всегда будем вместе» — «Всегда, Марианна» — «Твой отец в жизни нам этого не позволит» — «Тогда мы сбежим» — «Ты сделаешь это для меня? — смех, бархатный и мягкий… как же он любил, когда она смеялась! — не верю!». Тонкий запах розы едва коснулся лица и пропал.
— Зря ты не верила мне Марианна, зря… вот видишь, теперь я бегу один.
Трубка. Старая, потемневшая от времени, с небольшой щербиной сбоку, она густо пахла дорогим табаком и чуть заметно — сладкими фруктами… Луиш любил ее, говорил, что от деда досталась. Лучший друг с детства, друг, на которого можно было положиться. Однажды именно он, Жоао, затеял драку с портовым отребьем, а в результате Луишу сломали нос… А потом, когда Луиш заигрался в политику, Жоао впервые воспользовался деньгами и влиянием де Силва. Отец сначала взбесился, потом испугался и выслал сына в Европу от греха подальше. Уже в Париже Жоао узнал: трагедия случилась накануне его отъезда… как трубка попала в шкатулку, до сих пор оставалось для него тайной.
Медальон, ножной браслет, шейный платок, шахматный король из нефрита… все эти вещи принадлежали людям, погибшим внезапно и страшно. Некоторых он помнил, словно видел только вчера, некоторых успел забыть. Единственное, что он знал наверняка — это то, что все они были связаны. Связаны между собой и странным образом — с ним. Если не жизнью своей, то смертью — точно. Он хотел понять, как. Хотел вспомнить… Мужской перстень, изящная девичья сережка, очки в тонкой золотой оправе… нет, все это не то, что он искал, не то, что ему поможет.
Глаз внезапно зацепился за одну вещичку — тонкую шпильку с жемчужной головкой. Алисья, маленькая сестренка: ангельское личико, белое платье первого причастия, золотистые локоны уложенные в сложную прическу и десяток вот таких жемчужных шпилек. Страшные раны припудрены и прикрыты легким шелком… Жоао помнил, как плакала мама… тихо, беззвучно, только слезы катились по бледным щекам. И все прижимала его, восьмилетнего мальчишку, к себе, словно хотела защитить, словно боялась, что кто-то и его отнимет.
А потом вспомнился крик… тонкий, отчаянный крик ребенка. Алисья!
Жоао зажал ужи и упал на кровать, пытаясь зарыться головой в подушку:
— Не надо, Алисинья… я прошу… не надо!
А Алисья все кричит и кричит… … пока темная морщинистая рука не затыкает ей рот. Роберта… Старая ведьма Роберта открывает резную костяную шкатулку, что-то глухо нашептывая. В нос бьет запах какао, тяжелый, плотный и сладкий.
«Будь умницей, Жоазинью, выпей это — тонкая расписная чашка в старушечьих пальцах клубится паром, черные глаза улыбаются ласково и страшно, — и с твоей маленькой сестренкой ничего не случится. Ну же, мой милый! Только не смей рассказывать родителям, если не хочешь беды! Они и сами все узнают… Когда твой отец поймет, передай ему пожелания долгой жизни от старой Роберты Лопеш. Долгой, долгой жизни, Жоазинью, пусть знает и помнит. Пусть вспомнит моих мальчиков, Франсишко, Раула и Антонио»… Сладкая тягучая жижа льется в рот, заполняет горло, туманит голову… Алисинья больше не кричит, только тихонечко всхлипывает в уголке комнаты, а Роберта все повторяет и повторяет: «Франсишко, Раул и Антонио, пусть Томазо де Силва помнит»… Чужой порт, чужой город, чужие небо и запахи… Идиотка Катарина что-то лепечет и хватает его за руку, господин Соуза сажает дочерей в автомобиль и машет рукой, а это что? Полиция?
«Серия зверских убийств в Рио.. за последние три месяца восемь человек стали жертвами»… Заголовки газет не кричат — вопят в истерике. Почему-то от них пахнет… тяжело и тягуче пахнет какао. Как кровь старухи Роберты… Жоао видит ночь, чувствует прохладную росистую траву под ногами, втягивает ноздрями свежий прозрачный ветер, полный радостного молодого дурмана.
Страница 2 из 3
