Густой запах смолы. Тепло. К щеке прилипли крошечные камешки и сухой птичий помет. Крыша?
Добавить в моё избранное
8 мин, 5 сек 12830
Во рту привкус крови. Кажется, шатается зуб. Падение?
Пожалуй, это проблема. Когда просыпаешься на крыше, это всегда проблема. Подхожу к самому краю, усаживаюсь на парапет, свесив ноги над улицей. Внизу гудят машины, с тяжелым ревом проезжает автобус.
Раскалывается голова. Шарю в кармане куртки — на ладони оранжевая таблетка. Что это?
Твои колеса, Морфеус? Где я взял эту дрянь? Неважно. Закладываю в рот и глотаю, с усилием проталкивая капсулу сквозь сухое горло. Ожидаю взрыва. Ничего не происходит.
Закрываю глаза. Так и тянет легонько оттолкнуться и падать, падать в пустоту. С чего это началось? Да как и все плохое в жизни — кто-то слишком много выпил. Я болтаю ногами над обычным городским обрывом в пять этажей, и вспоминаю.
Мы со Стасом одногодки. Вместе росли, вместе учились, сначала в школе, потом в институте… Когда и началась эта история. Стас неожиданно влюбился. Нам вообще всегда везло. Мне — в картах, ему — в любви.
На чьем-то дне рождения около года назад Стас приобрел сразу две вещи: любовь до гроба и тайную зависть.
Любовью стала Вика, девушка с угольно-черными волосами и суицидальным взглядом на жизнь. Она чуть картавила, и могла чарующе и загадочно улыбаться — так, что ваше сердце взлетало к самым гландам, а затем тяжело падало вниз, рождая нестерпимое желание обладать этой улыбкой, водопадом волос, глубокими колдовскими глазами.
О зависти Стас и не подозревал, а между тем с каждой новой встречей влюбленных она росла на задворках моего сознания. Я завидовал. Завидовал, когда по утрам замечал синяки засосов на его шее. Завидовал, когда он звонил посреди ночи, и принимался в сбивчивых, путанных предложениях объяснять, как же он счастлив. В такие минуты Стас напоминал еще не битого жизнью щенка — то же слепое обожание всего мира. Он думал, что делится с другом — на самом деле он создавал себе врага, заботливо отсекая все лишнее от мраморной глыбы зависти.
Их отношения развивались по спирали, а может быть — ленте Мебиуса, кружась и возвращаясь назад, к исходной точке. Они не замечали этой цикличности, слишком поглощенные друг другом. Но я всегда был рядом — безгрешный святой отец-исповедник, хотя не вызывался на эту роль, и не желал ее. После каждой ссоры Стас приходил ко мне. Здоровался с предками, печально улыбался — и делал призывный знак ладонью: «Пошли».
И я шел, и пил холодное горькое пиво, и слушал, вновь и вновь, подробности их ссор. Сочувствовал. Утешал.
И ликовал!
Да, всякий раз, когда они подходили к той грани, за которой лежит безразличие и усталая ненависть, я был счастлив. Это заряжало бодростью и давало сил. И — я снова чувствовал себя другом. Но едва они мирились, поливая плечи друг друга потоками слез и извинений, я начинал тихонько ненавидеть их, матерясь про себя, пытаясь перебороть это, и чувствуя, что слово «дружба» становится набором звуков, абстрактным понятием, из тех, что не могут постичь даже самые сообразительные из зверей. Все это придумал человек, и он же лишает это смысла, когда что-то касается темных струн его души.
Осенью была водка. Еще был кокаин — просто попробовать, немного, но достаточно, чтобы слегка сомневаться в реальности.
Когда это произошло? Почему это произошло? Не помню, я был слишком пьян и слишком весел. Было уже темно. Железные ребра замысловатых конструкций спортплощадки мерзли на ветру. Скамейка брыкалась, норовя скинуть меня на засыпанную листьями землю, я вцеплялся в ее деревянные ребра, а ветер гнал прочь сухие листья и пробирал до костей. Стас, сидевший рядом, вдруг встал, пошатнулся, раскинул руки — и взлетел. Под углом к земле, вперившись глазами в полосу неба над крышами серых многоквартирных нор, носки туфель болтаются в полуметре от земли.
— Стас?
— Я… могу… летать! — запинаясь, сказал он и рухнул на землю. Скелеты железных лестниц бесстрастно смотрели на это чудо. Турник ухмылялся погнутой перекладиной.
Из той ночи я вынес головную боль и чувство недоумения. Что вынес Стас, я так и не понял. Но он изменился. Последний раз его видели соседи по общежитию, тем же утром, когда он вышел из комнаты в спортивном костюме и галстуке. И исчез. Его так и не нашли. Газеты раздули из этого немаленькую сенсацию — особенно после того, что случилось потом.
«Куда исчезают подростки?» — гласил заголовок одной из крикливых статей.
Я догадываюсь, куда. Надоблачная пустота и холодный, фильтрованный звездной пылью свет манят. Об этом знаю только я. Еще она, но она никому не скажет, потому что ее знание я прочел в расплавленных тысячами вольт глазах. Одинокий звук, заплутавший в нотном стане линий электропередач, расчертивших небо.
Как она туда попала? — удивлялись спасатели, журналисты, зеваки.
Кричала ли она? — думал я, опуская глаза под градом журналистских вопросов.
Тысячи вольт. Расплавленная оправа очков.
Пожалуй, это проблема. Когда просыпаешься на крыше, это всегда проблема. Подхожу к самому краю, усаживаюсь на парапет, свесив ноги над улицей. Внизу гудят машины, с тяжелым ревом проезжает автобус.
Раскалывается голова. Шарю в кармане куртки — на ладони оранжевая таблетка. Что это?
Твои колеса, Морфеус? Где я взял эту дрянь? Неважно. Закладываю в рот и глотаю, с усилием проталкивая капсулу сквозь сухое горло. Ожидаю взрыва. Ничего не происходит.
Закрываю глаза. Так и тянет легонько оттолкнуться и падать, падать в пустоту. С чего это началось? Да как и все плохое в жизни — кто-то слишком много выпил. Я болтаю ногами над обычным городским обрывом в пять этажей, и вспоминаю.
Мы со Стасом одногодки. Вместе росли, вместе учились, сначала в школе, потом в институте… Когда и началась эта история. Стас неожиданно влюбился. Нам вообще всегда везло. Мне — в картах, ему — в любви.
На чьем-то дне рождения около года назад Стас приобрел сразу две вещи: любовь до гроба и тайную зависть.
Любовью стала Вика, девушка с угольно-черными волосами и суицидальным взглядом на жизнь. Она чуть картавила, и могла чарующе и загадочно улыбаться — так, что ваше сердце взлетало к самым гландам, а затем тяжело падало вниз, рождая нестерпимое желание обладать этой улыбкой, водопадом волос, глубокими колдовскими глазами.
О зависти Стас и не подозревал, а между тем с каждой новой встречей влюбленных она росла на задворках моего сознания. Я завидовал. Завидовал, когда по утрам замечал синяки засосов на его шее. Завидовал, когда он звонил посреди ночи, и принимался в сбивчивых, путанных предложениях объяснять, как же он счастлив. В такие минуты Стас напоминал еще не битого жизнью щенка — то же слепое обожание всего мира. Он думал, что делится с другом — на самом деле он создавал себе врага, заботливо отсекая все лишнее от мраморной глыбы зависти.
Их отношения развивались по спирали, а может быть — ленте Мебиуса, кружась и возвращаясь назад, к исходной точке. Они не замечали этой цикличности, слишком поглощенные друг другом. Но я всегда был рядом — безгрешный святой отец-исповедник, хотя не вызывался на эту роль, и не желал ее. После каждой ссоры Стас приходил ко мне. Здоровался с предками, печально улыбался — и делал призывный знак ладонью: «Пошли».
И я шел, и пил холодное горькое пиво, и слушал, вновь и вновь, подробности их ссор. Сочувствовал. Утешал.
И ликовал!
Да, всякий раз, когда они подходили к той грани, за которой лежит безразличие и усталая ненависть, я был счастлив. Это заряжало бодростью и давало сил. И — я снова чувствовал себя другом. Но едва они мирились, поливая плечи друг друга потоками слез и извинений, я начинал тихонько ненавидеть их, матерясь про себя, пытаясь перебороть это, и чувствуя, что слово «дружба» становится набором звуков, абстрактным понятием, из тех, что не могут постичь даже самые сообразительные из зверей. Все это придумал человек, и он же лишает это смысла, когда что-то касается темных струн его души.
Осенью была водка. Еще был кокаин — просто попробовать, немного, но достаточно, чтобы слегка сомневаться в реальности.
Когда это произошло? Почему это произошло? Не помню, я был слишком пьян и слишком весел. Было уже темно. Железные ребра замысловатых конструкций спортплощадки мерзли на ветру. Скамейка брыкалась, норовя скинуть меня на засыпанную листьями землю, я вцеплялся в ее деревянные ребра, а ветер гнал прочь сухие листья и пробирал до костей. Стас, сидевший рядом, вдруг встал, пошатнулся, раскинул руки — и взлетел. Под углом к земле, вперившись глазами в полосу неба над крышами серых многоквартирных нор, носки туфель болтаются в полуметре от земли.
— Стас?
— Я… могу… летать! — запинаясь, сказал он и рухнул на землю. Скелеты железных лестниц бесстрастно смотрели на это чудо. Турник ухмылялся погнутой перекладиной.
Из той ночи я вынес головную боль и чувство недоумения. Что вынес Стас, я так и не понял. Но он изменился. Последний раз его видели соседи по общежитию, тем же утром, когда он вышел из комнаты в спортивном костюме и галстуке. И исчез. Его так и не нашли. Газеты раздули из этого немаленькую сенсацию — особенно после того, что случилось потом.
«Куда исчезают подростки?» — гласил заголовок одной из крикливых статей.
Я догадываюсь, куда. Надоблачная пустота и холодный, фильтрованный звездной пылью свет манят. Об этом знаю только я. Еще она, но она никому не скажет, потому что ее знание я прочел в расплавленных тысячами вольт глазах. Одинокий звук, заплутавший в нотном стане линий электропередач, расчертивших небо.
Как она туда попала? — удивлялись спасатели, журналисты, зеваки.
Кричала ли она? — думал я, опуская глаза под градом журналистских вопросов.
Тысячи вольт. Расплавленная оправа очков.
Страница 1 из 3
