Густой запах смолы. Тепло. К щеке прилипли крошечные камешки и сухой птичий помет. Крыша?
Добавить в моё избранное
8 мин, 5 сек 12831
Электрические змеи, впивающиеся в худое тело высоко над землей. Как она туда попала? Несложно догадаться.
Морг остался позади, камень среди других камней. Опознание — как будто Вика изменилась… Разве что ее улыбка больше не тронет ничье сердце. Я опускаю глаза, чтобы не встретить взгляд неба — он смертоносен. Но и лопатками ссутуленной спины чувствую притяжение, зов пустоты. Атмосферный столб больше не давит. Люди могут летать.
Стас пришел ночью. Он висел за окном, все так же раскинув руки, черным крестом на темном небе. Он говорил долго — бессвязный бред, неразборчивые мысли Измененного Стаса. Сладость полета, чувство власти. Он рассказывал, каково догонять бороздящие небо самолеты, трогать их заклепанные бока, лететь, стоя на крыле, сгибаясь под напором ветра. Рев двигателей оглушает. Они движутся спокойно, ты — нет, у тебя ведь нет аэродинамики, твой корпус не обтекаем, а бока не пробиты крепежом. Но это и не нужно… Стас упал в темноту, улетел покорять все новые высоты, а я думал о багровых ожогах на мертвой плоти и о студне, застывшем в глазницах.
Стас исчез для всех — предков, милиции, деканата. Я единственный, кто еще вяжет его с землей.
Мы в ответе за тех, кого приручили… А я — в ответе за него.
Мысли — как выстрелы в толпе. Еще не знаешь, что случилось, но предчувствие беды не отускает. Глупости, декадентская чушь… но иногда лучше не думать. Романтика, полет вдвоем под звездами, с темнотой внизу, на стылой, не покрытой еще снегом земле. И что потом? Сбой системы? Отказ шасси? Что там бывает у Хомо Птичкус, Человека Летающего? Это вероятно. Это более чем обоснованно. Несчастный случай, правила полетов под звездами без страховки еще не разработаны, никто не расписывался в журнале по технике безопасности. Никто не виноват, хотя вина и стыд, боль и потеря — они остаются. Они должны быть.
Я вспоминаю лицо Стаса — его новое лицо. Обтянутый кожей череп, запавшие, горящие глаза. Боль и потеря? Вина?
Не знаю, зачем, я пришел туда. Трава пожухла. Трансформаторы подстанции за забором мерно гудели. Толстые черные змеи проводов выползали из витых изоляторов и взбирались все выше, на вершины человекоподобных железных каркасов, чтобы нависать там, довлея и напоминая — без электричества мы слепы и одиноки. И лишь синие искры разрядов — Бог в последней инстанции, жестокий и безразличный.
Я прикоснулся к ржавому скелету, который удерживал на своих плечах — высоко вверху — тысячи вольт. Добрый великан, не пощадивший однажды маленькую черноволосую девочку. Может быть, он хотел помочь.
Через железо передалась тихая дрожь. На ладони остались крошечные хлопья ржавчины. Я понял, что пришел зря. Я не Холмс, и даже не Уотсон. Осмотр места преступления ничего мне не даст. Проткнувшие небо решетки опор ЛЭП. Крошащийся бетон их основ. Засаженные картошкой огородики вокруг. Все вокруг так мирно и спокойно. Старухи в белоснежных платках наверняка приходят сюда, окучивать, полоть, всячески ухаживать за клочками земли в надежде на какой-никакой урожай. Надо было уходить, пока одна из них не заподозрила меня в посягательстве на свою делянку. Но что-то в этом месте не давало спокойно уйти, словно намекало, держало за руку. Будто еще секунда, и все станет ясно. И я уселся на каменное основание железной ноги. Сухая ботва давно выкопанной картошки жалась к земле, секунды шли, я ждал откровения. Но вместо него пошел дождь.
Сильный, холодный. Осенний. Гудение стало громче, а это место уже не казалось мне таким мирным. Я рванул прочь, а мгновенно промокшая земля цепляла за ноги, толстыми пластами налипала на подошвы. Бог электричества не желал отпускать единственного прихожанина своей церкви.
Гудение усилилось до предела, низкой, нестерпимой нотой звеня в черепной коробке. Потом за спиной гулко хлопнуло, словно наступил новый год, и люди вокруг срочно растрачивают все запасенные шутихи и фейерверки. Небо сверкало, а я упал в бугры перекопанных грядок, и лежал там, вцепившись пальцами в грязь, прижимаясь к ней всем телом, уткнувшись в жижу лицом, держась изо всех сил.
Потому что небо притягивает.
Взрыв трансформатора на подстанции. Два района остались наедине с дождем и темнотой. Но тогда я этого не знал. Просто лежал, пропитываясь холодной водой, и пытался не упасть в небо. Может, это сумасшествие. Шизофрения. В небо нельзя упасть — я знаю.
Но есть и кое-что еще. Есть пустота за спиной, упасть в которую мне мешает лишь зависть. Стас опять опередил меня. И я цепляюсь за землю, и просыпаюсь на незнакомых крышах — иногда. Зависть, да… и боязнь пустоты, боязнь того, что она делает с людьми.
Голуби садятся на парапет рядом со мной. Не боятся… чувствуют своего? Надеюсь, с этой крыши есть выход. И, может быть, он даже не заперт. Дни идут, а мне все труднее ходить по земле. Притяжение убывает с каждым часом. Стас больше не появляется. Может, и его поймали неумолимые сети с поплавками керамических изоляторов.
Морг остался позади, камень среди других камней. Опознание — как будто Вика изменилась… Разве что ее улыбка больше не тронет ничье сердце. Я опускаю глаза, чтобы не встретить взгляд неба — он смертоносен. Но и лопатками ссутуленной спины чувствую притяжение, зов пустоты. Атмосферный столб больше не давит. Люди могут летать.
Стас пришел ночью. Он висел за окном, все так же раскинув руки, черным крестом на темном небе. Он говорил долго — бессвязный бред, неразборчивые мысли Измененного Стаса. Сладость полета, чувство власти. Он рассказывал, каково догонять бороздящие небо самолеты, трогать их заклепанные бока, лететь, стоя на крыле, сгибаясь под напором ветра. Рев двигателей оглушает. Они движутся спокойно, ты — нет, у тебя ведь нет аэродинамики, твой корпус не обтекаем, а бока не пробиты крепежом. Но это и не нужно… Стас упал в темноту, улетел покорять все новые высоты, а я думал о багровых ожогах на мертвой плоти и о студне, застывшем в глазницах.
Стас исчез для всех — предков, милиции, деканата. Я единственный, кто еще вяжет его с землей.
Мы в ответе за тех, кого приручили… А я — в ответе за него.
Мысли — как выстрелы в толпе. Еще не знаешь, что случилось, но предчувствие беды не отускает. Глупости, декадентская чушь… но иногда лучше не думать. Романтика, полет вдвоем под звездами, с темнотой внизу, на стылой, не покрытой еще снегом земле. И что потом? Сбой системы? Отказ шасси? Что там бывает у Хомо Птичкус, Человека Летающего? Это вероятно. Это более чем обоснованно. Несчастный случай, правила полетов под звездами без страховки еще не разработаны, никто не расписывался в журнале по технике безопасности. Никто не виноват, хотя вина и стыд, боль и потеря — они остаются. Они должны быть.
Я вспоминаю лицо Стаса — его новое лицо. Обтянутый кожей череп, запавшие, горящие глаза. Боль и потеря? Вина?
Не знаю, зачем, я пришел туда. Трава пожухла. Трансформаторы подстанции за забором мерно гудели. Толстые черные змеи проводов выползали из витых изоляторов и взбирались все выше, на вершины человекоподобных железных каркасов, чтобы нависать там, довлея и напоминая — без электричества мы слепы и одиноки. И лишь синие искры разрядов — Бог в последней инстанции, жестокий и безразличный.
Я прикоснулся к ржавому скелету, который удерживал на своих плечах — высоко вверху — тысячи вольт. Добрый великан, не пощадивший однажды маленькую черноволосую девочку. Может быть, он хотел помочь.
Через железо передалась тихая дрожь. На ладони остались крошечные хлопья ржавчины. Я понял, что пришел зря. Я не Холмс, и даже не Уотсон. Осмотр места преступления ничего мне не даст. Проткнувшие небо решетки опор ЛЭП. Крошащийся бетон их основ. Засаженные картошкой огородики вокруг. Все вокруг так мирно и спокойно. Старухи в белоснежных платках наверняка приходят сюда, окучивать, полоть, всячески ухаживать за клочками земли в надежде на какой-никакой урожай. Надо было уходить, пока одна из них не заподозрила меня в посягательстве на свою делянку. Но что-то в этом месте не давало спокойно уйти, словно намекало, держало за руку. Будто еще секунда, и все станет ясно. И я уселся на каменное основание железной ноги. Сухая ботва давно выкопанной картошки жалась к земле, секунды шли, я ждал откровения. Но вместо него пошел дождь.
Сильный, холодный. Осенний. Гудение стало громче, а это место уже не казалось мне таким мирным. Я рванул прочь, а мгновенно промокшая земля цепляла за ноги, толстыми пластами налипала на подошвы. Бог электричества не желал отпускать единственного прихожанина своей церкви.
Гудение усилилось до предела, низкой, нестерпимой нотой звеня в черепной коробке. Потом за спиной гулко хлопнуло, словно наступил новый год, и люди вокруг срочно растрачивают все запасенные шутихи и фейерверки. Небо сверкало, а я упал в бугры перекопанных грядок, и лежал там, вцепившись пальцами в грязь, прижимаясь к ней всем телом, уткнувшись в жижу лицом, держась изо всех сил.
Потому что небо притягивает.
Взрыв трансформатора на подстанции. Два района остались наедине с дождем и темнотой. Но тогда я этого не знал. Просто лежал, пропитываясь холодной водой, и пытался не упасть в небо. Может, это сумасшествие. Шизофрения. В небо нельзя упасть — я знаю.
Но есть и кое-что еще. Есть пустота за спиной, упасть в которую мне мешает лишь зависть. Стас опять опередил меня. И я цепляюсь за землю, и просыпаюсь на незнакомых крышах — иногда. Зависть, да… и боязнь пустоты, боязнь того, что она делает с людьми.
Голуби садятся на парапет рядом со мной. Не боятся… чувствуют своего? Надеюсь, с этой крыши есть выход. И, может быть, он даже не заперт. Дни идут, а мне все труднее ходить по земле. Притяжение убывает с каждым часом. Стас больше не появляется. Может, и его поймали неумолимые сети с поплавками керамических изоляторов.
Страница 2 из 3
