У нас есть традиция: каждые 31 октября мы, одноклассники, собираемся вместе в кафе и за хорошим столом обсуждаем наши дела, проблемы, рассказываем о сложностях профессии, которые выбраны нами и ожидаем понимания и поддержки друг от друга. Конечно, все описывают трудности и специфику работы с определенными чувствами, приперчивая подробности, делая большие и испуганные глаза или спуская тон до шепота, озираясь по сторонам — это помогает создать у слушателя соответствующую атмосферу понимания и сочувствия.
Добавить в моё избранное
10 мин, 6 сек 442
Вы еще тут мне войну из-за него, — и тут я указывают на труп, — устройте, кладбище разворошите! В следующий раз вообще никого не впущу!
Тут переглянулись спорщики, пожали плечами, крыльями замахали в знак согласия:
— И в самом деле — нам больше всех надо что ли? Пускай другие решают — мы только исполнители!
И улетели, гады. А мне пришлось заново мертвеца закапывать. А он не хочет обратно, ворчит, что сыро там, холодно и скучно! Я ему проясняю, что в первый день нельзя разгуливать по кладбищу, типа, лежи смирно, осваивай новое место прожи… то есть нахождения. «Теперь твоя прописка под этим крестом», — говорю я, закидывая землю на крышку гроба. Потом утрамбовываю, чтобы не вздумал этот типчик наверх полезть — успеется.
Понимаю, невтерпеж ему, хочется под Луной прогуляться, с местными дамами познакомиться. Да, я серьезно говорю. Думаете, у меня тут только мужской клуб? Все закопаны — и мужики, и женщины. И те тоже норовят каждую ночь побродить, пофлиртовать друг с другом, пошуметь… Вот вчера обхожу кладбище, а под терраской сидят двое, целуются. Ему — триста двадцать лет с момента смерти, а ей только девяносто четыре! Я им говорю, что большая разница в возрасте, нельзя так, непорядок, это аморально, что скажут другие обитатели этого места? А как же нравственные ценности, культура и традиции? Те растерялись, не знают что и сказать. Смотрю — плачут, не хотят прощаться, руки не отпускают. Сжалился я над ними, почесал затылок и решил:
— О`кей, в виде исключения позволю вам встречаться… но дальше поцелуев что бы ни-ни. О браке и не мечтайте!
А те и рады, обещают не переступать рамки мной дозволенного. Я закинул лопату на плечо и пошел дальше, присвистывая мелодию траурного марша. Это вы плачете от нее, а в меня она вселяет чувство радости и ответственности. А ее таки у меня много. Сами понимаете, хозяйство большое, следить за всем приходится.
У меня тут кооператив открылся. Несколько бывших ткачих по ночам шьют модные саваны, а пару умелых ремесленников рукодельничают всякие аксессуары для гроба или мертвеца, даже венки плетут некоторые личности из других профессий (скажем, повара или учителя), если в тот момент заняться нечем. А утром я продаю все произведенное тем, кто приходит место для нового усопшего присмотреть, необходимые вещи для похорон закупить. Конечно, мой широкий ассортимент вызывает удивление и уважение. О качестве даже и не говорю, лучше чем у живых мастеров мои подделки. Ведь изготавливают это те, кто на себе испытал смерть и траурную церемонию, они уж стараются, вкладывают душу, если, безусловно, ее не забрали в ад или рай.
Да, ладно, это еще цветочки! Пролетарии у меня спокойные ребята, работают прилежно, как и в период жизни. За то так уж получилось, что захоронены у меня антагонисты, то есть классовые враги: на одной стороне кладбища бывшие красноармейцы, а на другой — басмачи. Как только Луна всходит, и начинается у меня сражение. Обе стороны идут в атаку и начинают рубиться на саблях, каждый за свою веру и идею! Звенят клинки, высекая искру, слышны хрипоты ненависти, глаза горят от злобы, пена изо рта идет — страх да и только. Можете представить, какой столбняк схватил бы мою одноклассницу Ирину, если бы застала этот момент. Я, конечно, смотрю на этот цирк с удовольствием, смеюсь, потому что никакого отношения к этой политической проблеме не имею, я как бы над нею и ними. Просто требую, чтобы мертвецы за забор кладбища не выходили и там никого не пугали. А тут — пожалуйста, мочальте друг друга в капусту. Хотя и измочалить уже нечего, все истлело, только одни скелеты с буденновками и чалмами на черепах, и оружие, что соратники еще в те давние годы уложили рядом.
Есть у меня и шулера: как усядутся в «дурака подкидного» играть, так и режутся до утра, обвиняют друг друга в мошенничестве, кричат, бьют по морде. Бывают, сговорятся и новичка — недавно захороненного! — приглашают как бы за дружескую игру, а на самом деле разденут до гола, даже из зубов золотишко выбивают за карточный долг, обручальные кольца снимают. Тут глаз да глаз за такими надобен, иначе вообще превратят кладбище в криминальный мир. Слава богу, есть участковый милиционер дядя Исмаил, он иногда тоже встает с могилы, обходит территорию, за порядком бдит. Боятся его шулера, помнят, как он еще при жизни им устраивал веселые часы в отделении милиции. Всегда спрашивают добрыми словами:«Салам алейкум, Исмаил-ака! Как здоровье?» А тот грозно сопит:
— Нет его у меня — здоровья. Однако силенок много, чтобы вас скрутить в египетские мумии, прохиндеи.
— Нет-нет, ака, мы сейчас с законом не шутим, — оправдываются те и медленно спускаются в свои могилы, чтобы участковый не вздумал с ними провести соответствующие беседы. Да, строгим был этот милиционер, что и сказать! — до сих пор в почете.
Хотя есть и странные мертвецы. Вот на северном участке собрались нудисты. Лежат голышом под Луной — загорают, хотят бронзовый оттенок кожи получить.
Тут переглянулись спорщики, пожали плечами, крыльями замахали в знак согласия:
— И в самом деле — нам больше всех надо что ли? Пускай другие решают — мы только исполнители!
И улетели, гады. А мне пришлось заново мертвеца закапывать. А он не хочет обратно, ворчит, что сыро там, холодно и скучно! Я ему проясняю, что в первый день нельзя разгуливать по кладбищу, типа, лежи смирно, осваивай новое место прожи… то есть нахождения. «Теперь твоя прописка под этим крестом», — говорю я, закидывая землю на крышку гроба. Потом утрамбовываю, чтобы не вздумал этот типчик наверх полезть — успеется.
Понимаю, невтерпеж ему, хочется под Луной прогуляться, с местными дамами познакомиться. Да, я серьезно говорю. Думаете, у меня тут только мужской клуб? Все закопаны — и мужики, и женщины. И те тоже норовят каждую ночь побродить, пофлиртовать друг с другом, пошуметь… Вот вчера обхожу кладбище, а под терраской сидят двое, целуются. Ему — триста двадцать лет с момента смерти, а ей только девяносто четыре! Я им говорю, что большая разница в возрасте, нельзя так, непорядок, это аморально, что скажут другие обитатели этого места? А как же нравственные ценности, культура и традиции? Те растерялись, не знают что и сказать. Смотрю — плачут, не хотят прощаться, руки не отпускают. Сжалился я над ними, почесал затылок и решил:
— О`кей, в виде исключения позволю вам встречаться… но дальше поцелуев что бы ни-ни. О браке и не мечтайте!
А те и рады, обещают не переступать рамки мной дозволенного. Я закинул лопату на плечо и пошел дальше, присвистывая мелодию траурного марша. Это вы плачете от нее, а в меня она вселяет чувство радости и ответственности. А ее таки у меня много. Сами понимаете, хозяйство большое, следить за всем приходится.
У меня тут кооператив открылся. Несколько бывших ткачих по ночам шьют модные саваны, а пару умелых ремесленников рукодельничают всякие аксессуары для гроба или мертвеца, даже венки плетут некоторые личности из других профессий (скажем, повара или учителя), если в тот момент заняться нечем. А утром я продаю все произведенное тем, кто приходит место для нового усопшего присмотреть, необходимые вещи для похорон закупить. Конечно, мой широкий ассортимент вызывает удивление и уважение. О качестве даже и не говорю, лучше чем у живых мастеров мои подделки. Ведь изготавливают это те, кто на себе испытал смерть и траурную церемонию, они уж стараются, вкладывают душу, если, безусловно, ее не забрали в ад или рай.
Да, ладно, это еще цветочки! Пролетарии у меня спокойные ребята, работают прилежно, как и в период жизни. За то так уж получилось, что захоронены у меня антагонисты, то есть классовые враги: на одной стороне кладбища бывшие красноармейцы, а на другой — басмачи. Как только Луна всходит, и начинается у меня сражение. Обе стороны идут в атаку и начинают рубиться на саблях, каждый за свою веру и идею! Звенят клинки, высекая искру, слышны хрипоты ненависти, глаза горят от злобы, пена изо рта идет — страх да и только. Можете представить, какой столбняк схватил бы мою одноклассницу Ирину, если бы застала этот момент. Я, конечно, смотрю на этот цирк с удовольствием, смеюсь, потому что никакого отношения к этой политической проблеме не имею, я как бы над нею и ними. Просто требую, чтобы мертвецы за забор кладбища не выходили и там никого не пугали. А тут — пожалуйста, мочальте друг друга в капусту. Хотя и измочалить уже нечего, все истлело, только одни скелеты с буденновками и чалмами на черепах, и оружие, что соратники еще в те давние годы уложили рядом.
Есть у меня и шулера: как усядутся в «дурака подкидного» играть, так и режутся до утра, обвиняют друг друга в мошенничестве, кричат, бьют по морде. Бывают, сговорятся и новичка — недавно захороненного! — приглашают как бы за дружескую игру, а на самом деле разденут до гола, даже из зубов золотишко выбивают за карточный долг, обручальные кольца снимают. Тут глаз да глаз за такими надобен, иначе вообще превратят кладбище в криминальный мир. Слава богу, есть участковый милиционер дядя Исмаил, он иногда тоже встает с могилы, обходит территорию, за порядком бдит. Боятся его шулера, помнят, как он еще при жизни им устраивал веселые часы в отделении милиции. Всегда спрашивают добрыми словами:«Салам алейкум, Исмаил-ака! Как здоровье?» А тот грозно сопит:
— Нет его у меня — здоровья. Однако силенок много, чтобы вас скрутить в египетские мумии, прохиндеи.
— Нет-нет, ака, мы сейчас с законом не шутим, — оправдываются те и медленно спускаются в свои могилы, чтобы участковый не вздумал с ними провести соответствующие беседы. Да, строгим был этот милиционер, что и сказать! — до сих пор в почете.
Хотя есть и странные мертвецы. Вот на северном участке собрались нудисты. Лежат голышом под Луной — загорают, хотят бронзовый оттенок кожи получить.
Страница 2 из 3
