С тех пор прошло десять лет, но в канун весеннего равноденствия я все также не могу уснуть, — сижу до рассвета, бесцельно переключая каналы на стареньком телевизоре, пью горькое темное пиво и курю отцовскую трубку. Нет, конечно, я ни о чем не жалею, но в такие ночи невольно задумываюсь, а что было бы, если бы я все-таки сделал последний шаг?
Добавить в моё избранное
7 мин, 24 сек 2220
Раз.
Тьма. Холод. Вонь. Замерзшие руки и ноги уже практически не слушаются.
Два.
С потолка на каменный пол падают крупные капли. Каждая — набат по голове. Затхлый вонючий воздух с трудом проходит через часто вздымающуюся грудную клетку. Покрепче обхватываю окоченевшими руками колени и перевожу пустой взгляд с потолка на противоположную стену. Прислушиваюсь: где-то посередине тесного каменного мешка, в давно сгнившей соломе, зашуршала крыса. Вкусная… Три.
За стеной слышатся тихие шаги. Поднимаю голову: за мной? Слышу, как кто-то подошел к двери и остановился. Жду. Раньше, сколько помню, шаги всегда доходили до двери в мою камеру, останавливались на какое-то время, а потом вновь удалялись, оставляя меня одного. Но… слышу, как в замочной скважине со скрипом провернулся ключ, а в следующий момент поток яркого света ослепляет привыкшие к темноте глаза. Болезненно щурюсь, пытаясь разглядеть хоть что-либо в этом обжигающем мире света. Тщетно… — Готовься, Пупсик, — с ухмылкой прошипел… он? Да, вроде бы это мужчина… — к фисташкам. -Могу различить приближающууся темную невысокую фигуру, после чего резкий рывок буквально подбрасывает меня с полу. Мелькает полубезумная мысль: «Я птичка!», — которая после сменяется на: «Фисташки? О чем Он??» Четыре.
Запах сгнившей крови так и норовит залезть в ноздри; стараюсь не делать глубоких вдохов. Зажмуриваю глаза: не хочу видеть то помещение, в котором так сильно пахнет смертью и… фисташками? Что за бред… Чувствую: руки, ноги, торс и шея крепко привязаны какими-то ремнями к деревянному полотну, причем ноги — в очень интригуюшем положени… Осознав, сглатываю. Боже, как же я хочу умереть… умереть быстро.
Пять.
Яркий свет в течение полуминуты. Прохладный металл нежно касается кожи вокруг ногтя, будто бы в попытке обнять его. Даже несколько приятно. Сначала.
Боль приходит медленно, тяжелыми волнами накатывает на сознание, заставляя намертво стиснусь зубы: молчать, не закричать.
Боль глубока, она давит, погребает все мысли под собой.
Чувствую, как от все нарастающего давления дугой выгибается ноготь, растягивая кожу до тех пор, пока она не лопается, как большой волдырь. Как волокно за волокном рвутся мышцы. Как разрываются нервные окончания, словно перетянутые струны, вместе со своей смертью посылая ему в мозг очередную волну боли. Сухой щелчок — разломался ноготь, открывая кровоточащую рану… Прохладное и скользкое от крови железо смыкается на втором пальце. Крепче стискиваю зубы.
Шесть.
Пальцы рук не чувствуются. По телу все еще блуждают отголоски тянущей боли, а слух до сих пор улавливает несуществующие щелчки лопающихся ногтей. Из-за чего я очутился здесь, на этом полотне? Глупый вопрос: я сам решил это. Когда-то давно я поклялся, что достигну пика, и не собираюсь отступаться. Я испробую этот божественный плод боли и счастья. Я поступаю правильно.
Расслабившееся тело вновь пронзает вспышка боли. На этот раз она резкая. Дикая. Яростная. Словно черный омут, поглощающий сознание. И еще одна. А следом за ней — третья. Самая сильная. И так снова и снова.
Приоткрываю глаза: Он заносит молоток для очередного удара. Зажмуриваю, в испуге. Легкое дуновение ветра по коже и металл дробит кость. А после тиски окончательно превращают когда-то такие изящные руки в кровавое месиво.
Белесые осколки разрывают мышцы, острыми гранями распарывают нервы, выходят наружу сквозь кожу, повреждая тонкие кровеносные сосуды.
Тело не слушается: изгибается и извивается, насколько позволяют ремни, пытается задушить себя, чтобы больше не чувствовать этой боли… Очередной приглушенный хруст, последовавший за ударом молотка, и предатель-тело снова пытается вырваться из объятий ремней. Бесполезно… Минута… Две… Три… Все утихло. Слышны лишь чьи-то тяжелые вдохи. Мои?
Семь.
Сдерживаемое ремнями тело выгибается от боли. Тишину помещения прорезает дикий вопль на грани человеческого крика и звериного воя. Тело бьется, пытаясь высвободиться. Кричу, запрокинув голову, широко распахнув глаза. Разрывая голосовые связки, словно те бумажные. Пытаясь хоть как-то избавиться от сжигающей боли в анусе.
Он убирает от того места, которое раньше называлось моим анальным кольцом, раскаленный добела металлический прут с навершием непонятной формы. Падаю, глубоко и жадно хватая воздух. Широко раскрытыми глазами смотрю на Него — он с ухмылкой демонстрирует мне тот самый прут с навершией в форме… фисташки?!
Восемь.
Очередная пытка, Он выдергивает шатена из тяжелой дремы. Еще не до конца понимаю, что со мной, пока не вижу в Его руках тот самый прут. Раскаленный добела.
Зрачки парня испуганно расширяются, когда он осознает, что этот кусок раскаленного металла прикоснется к его прелестной жопе.
Почему я говорю о себе в третьем лице?
Девять.
Он бьется в путах, пытаясь высвободиться.
Тьма. Холод. Вонь. Замерзшие руки и ноги уже практически не слушаются.
Два.
С потолка на каменный пол падают крупные капли. Каждая — набат по голове. Затхлый вонючий воздух с трудом проходит через часто вздымающуюся грудную клетку. Покрепче обхватываю окоченевшими руками колени и перевожу пустой взгляд с потолка на противоположную стену. Прислушиваюсь: где-то посередине тесного каменного мешка, в давно сгнившей соломе, зашуршала крыса. Вкусная… Три.
За стеной слышатся тихие шаги. Поднимаю голову: за мной? Слышу, как кто-то подошел к двери и остановился. Жду. Раньше, сколько помню, шаги всегда доходили до двери в мою камеру, останавливались на какое-то время, а потом вновь удалялись, оставляя меня одного. Но… слышу, как в замочной скважине со скрипом провернулся ключ, а в следующий момент поток яркого света ослепляет привыкшие к темноте глаза. Болезненно щурюсь, пытаясь разглядеть хоть что-либо в этом обжигающем мире света. Тщетно… — Готовься, Пупсик, — с ухмылкой прошипел… он? Да, вроде бы это мужчина… — к фисташкам. -Могу различить приближающууся темную невысокую фигуру, после чего резкий рывок буквально подбрасывает меня с полу. Мелькает полубезумная мысль: «Я птичка!», — которая после сменяется на: «Фисташки? О чем Он??» Четыре.
Запах сгнившей крови так и норовит залезть в ноздри; стараюсь не делать глубоких вдохов. Зажмуриваю глаза: не хочу видеть то помещение, в котором так сильно пахнет смертью и… фисташками? Что за бред… Чувствую: руки, ноги, торс и шея крепко привязаны какими-то ремнями к деревянному полотну, причем ноги — в очень интригуюшем положени… Осознав, сглатываю. Боже, как же я хочу умереть… умереть быстро.
Пять.
Яркий свет в течение полуминуты. Прохладный металл нежно касается кожи вокруг ногтя, будто бы в попытке обнять его. Даже несколько приятно. Сначала.
Боль приходит медленно, тяжелыми волнами накатывает на сознание, заставляя намертво стиснусь зубы: молчать, не закричать.
Боль глубока, она давит, погребает все мысли под собой.
Чувствую, как от все нарастающего давления дугой выгибается ноготь, растягивая кожу до тех пор, пока она не лопается, как большой волдырь. Как волокно за волокном рвутся мышцы. Как разрываются нервные окончания, словно перетянутые струны, вместе со своей смертью посылая ему в мозг очередную волну боли. Сухой щелчок — разломался ноготь, открывая кровоточащую рану… Прохладное и скользкое от крови железо смыкается на втором пальце. Крепче стискиваю зубы.
Шесть.
Пальцы рук не чувствуются. По телу все еще блуждают отголоски тянущей боли, а слух до сих пор улавливает несуществующие щелчки лопающихся ногтей. Из-за чего я очутился здесь, на этом полотне? Глупый вопрос: я сам решил это. Когда-то давно я поклялся, что достигну пика, и не собираюсь отступаться. Я испробую этот божественный плод боли и счастья. Я поступаю правильно.
Расслабившееся тело вновь пронзает вспышка боли. На этот раз она резкая. Дикая. Яростная. Словно черный омут, поглощающий сознание. И еще одна. А следом за ней — третья. Самая сильная. И так снова и снова.
Приоткрываю глаза: Он заносит молоток для очередного удара. Зажмуриваю, в испуге. Легкое дуновение ветра по коже и металл дробит кость. А после тиски окончательно превращают когда-то такие изящные руки в кровавое месиво.
Белесые осколки разрывают мышцы, острыми гранями распарывают нервы, выходят наружу сквозь кожу, повреждая тонкие кровеносные сосуды.
Тело не слушается: изгибается и извивается, насколько позволяют ремни, пытается задушить себя, чтобы больше не чувствовать этой боли… Очередной приглушенный хруст, последовавший за ударом молотка, и предатель-тело снова пытается вырваться из объятий ремней. Бесполезно… Минута… Две… Три… Все утихло. Слышны лишь чьи-то тяжелые вдохи. Мои?
Семь.
Сдерживаемое ремнями тело выгибается от боли. Тишину помещения прорезает дикий вопль на грани человеческого крика и звериного воя. Тело бьется, пытаясь высвободиться. Кричу, запрокинув голову, широко распахнув глаза. Разрывая голосовые связки, словно те бумажные. Пытаясь хоть как-то избавиться от сжигающей боли в анусе.
Он убирает от того места, которое раньше называлось моим анальным кольцом, раскаленный добела металлический прут с навершием непонятной формы. Падаю, глубоко и жадно хватая воздух. Широко раскрытыми глазами смотрю на Него — он с ухмылкой демонстрирует мне тот самый прут с навершией в форме… фисташки?!
Восемь.
Очередная пытка, Он выдергивает шатена из тяжелой дремы. Еще не до конца понимаю, что со мной, пока не вижу в Его руках тот самый прут. Раскаленный добела.
Зрачки парня испуганно расширяются, когда он осознает, что этот кусок раскаленного металла прикоснется к его прелестной жопе.
Почему я говорю о себе в третьем лице?
Девять.
Он бьется в путах, пытаясь высвободиться.
Страница 1 из 3
